Наталия Бабиченко – Неразлучники (страница 14)

— Это дети, а не телята.

— Тогда система автоматизированной подачи питания, — исправился Семён.

— Вот. Так уже можно испугаться интеллигентно.

К каждой кроватке вели тонкие пластиковые трубки из экологически чистых материалов. На конце каждой трубки был специальный переходник, к которому можно было прикрутить бутылочку. Высота и угол наклона регулировались. Всё это соединялось с общей системой стерильной ёмкости.

— Сюда, — объяснял Семён Аглае, — заливается смесь.

Система должна была равномерно подавать питание, поддерживать нужную температуру, промывать трубки после использования и подавать сигнал, если где-то возник засор.

Аглая слушала, щурилась, кивала, а потом сказала:

— А если ребёнок есть не хочет?

Семён открыл рот.

Закрыл.

Посмотрел на схему.

— Тогда… ручной режим.

— Вот и запиши крупно себе на лбу: миром правят дети.

Семён автоматизировал погремушки. Теперь над каждой кроваткой висела игрушка, которая могла вращаться с разной скоростью, играть тихую музыку, мигать мягкими огоньками и останавливать всё, если малыш начинал слишком активно двигаться.

Цветомузыка стала отдельной гордостью Семёна.

— Зачем младенцам цветомузыка? — спросила Аглая.

— Для развития зрительного восприятия.

К выписке квартира преобразилась до неузнаваемости.

В детской стояли пять кроваток, пять аккуратно сложенных одеял, пять маленьких подушечек, пять комплектов распашонок, пять погремушек и целая стена полок с подгузниками, салфетками, бутылочками, сосками, кремами, присыпками и прочими предметами, о существовании которых Семён раньше даже не подозревал.

На двери детской Аглая повесила связку сухих трав.

— Для защиты.

Семён рядом прикрутил датчик влажности.

— Для контроля.

Они посмотрели друг на друга и впервые, кажется, почувствовали что-то вроде сотрудничества.

— Ты, свет науки, только не очень умничай при детях, — сказала Аглая.

— А вы не очень колдуйте, — ответил Семён.

— Договорились.

— Угу.

В день, когда из больницы позвонили и сказали, что Забаву с мальчиками готовят к выписке, Семён стоял посреди детской и смотрел на всё это великолепие с таким лицом, будто перед ним была не комната, а запуск космической станции.

Пять люлек.

Пять кроваток.

Пять маленьких мест в этом огромном, шумном, непонятном мире.

Аглая рядом проверяла сумку, куда зачем-то положила хлеб, соль, свечку, блокнот, красную нитку и маленький колокольчик.

— Зачем колокольчик? — спросил Семён.

— Встречать.

— Детей?

— Судьбу.

Семён вздохнул, но спорить не стал.

Он подошёл к своей «Супер-няне», нажал кнопку тестового запуска. Все пять люлек плавно качнулись. Игрушки тихо звякнули. Где-то мягко заиграла мелодия. На панели загорелись пять зелёных лампочек.

Семён поправил очки.

— Дом готов.

Аглая оглядела детскую, коридор, свежие стены, новые кроватки, свои травы, ванночки, которые она уже мысленно распределила между детьми и подвалом, и довольно кивнула.

— Дом-то готов, — сказала она. — Теперь бы вы сами были готовы.

Семён хотел ответить привычное «угу», но передумал.

Он посмотрел на пять кроваток и вдруг тихо сказал:

— Будем учиться.

Аглая впервые за долгое время улыбнулась не хитро, не торжественно, не ведьмовски, а по-доброму.

— Вот это правильно, свет науки. Потому что пятеро младенцев — это тебе не формула. Тут с первого раза никто не решает.

Глава 12. День выписки

День выписки начался торжественно. Во всяком случае, так он должен был начаться по всем законам жанра.

Забава не спала почти всю ночь. Не потому, что дети кричали. Как раз дети вели себя вполне прилично: сопели, морщились и кряхтели, лишь изредка переходя на плач. Но молодая мать при любом шорохе каждый раз вскакивала с кровати с таким видом, словно она услышала сирену воздушной тревоги.

С утра Забава лежала в палате и смотрела на своих малышей: в одинаковых чепчиках, одинаковых распашонках. Она никак не могла привыкнуть к мысли, что это всё её. Не временно. Не на посмотреть. Не до обхода врача. Её. Пять сыновей. Пять маленьких одинаковых носиков.

Пять пар кулачков, которые уже сейчас были сжаты так решительно, будто каждый младенец пришёл в этот мир не просто жить, а исполнять тайную миссию.

— Ну здравствуйте, — тихо сказала Забава.

Один из свёртков шевельнулся. Тот самый, который медсёстры всегда оставляли чуть поодаль от остальных, потому что он умудрялся первым просыпаться, первым кряхтеть и первым требовать внимания. Забава уже знала: это старший. Пусть официально имена ещё не были оформлены, но Аглая с такой уверенностью называла его Зевсом, что даже врачи перестали спорить. Один раз заведующая отделением попыталась возразить, что ребёнок пока просто «мальчик номер один», но Аглая посмотрела на неё так, будто та лично оскорбила Олимп.

К десяти утра палата наполнилась торжественной атмосферой. Так бывает перед свадьбой, экзаменом или приездом приёмочной комиссии, когда вроде бы всё готово, но всё равно кажется, что сейчас кто-нибудь спросит документ, которого у тебя нет, или ребёнок внезапно окажется шестым.

Забава надела светлое платье. Оно было красивое, свободное, заранее купленное мамой Семёна и привезённое с запиской: «Забавочке, чтобы наша мама-героиня выглядела как принцесса». Забава посмотрела на себя в зеркало и поняла, что принцесса, судя по внешнему виду, пережила набег ордынцев.

Бледная, похудевшая, с огромными глазами, чуть растрёпанными волосами и выражением лица, в котором счастье боролось с паникой, а паника пока уверенно лидировала по очкам.

— Ничего, — сказала она своему отражению. — Главное — дети.

Отражение посмотрело на неё с сомнением. В коридоре послышались шаги. Быстрые. Неровные. Очень знакомые. Дверь открылась, и в палату вошёл Семён. Он был в костюме. Вернее, костюм был на нём. Но смотрелись они вместе так, будто костюм не до конца понимал, за что его наказали. Галстук съехал набок, очки запотели, волосы стояли чуть дыбом, а из нагрудного кармана виновато выглядывал носок. В руках Семён держал огромный букет. Букет был такой большой, что за ним почти не было видно самого молодого отца.

— Забава, — сказал он торжественно.

И замолчал. Потому что увидел детей. Все пять свёртков лежали рядком.

Семён моргнул. Потом ещё раз.

— Они… — начал он.

— Да, — сказала Забава.