Натали Вайткэт – Три всадницы (страница 2)

Но охота только начиналась.

Глава 2.

Озеро встретило её тишиной.

Луна ещё не взошла, но небо над водой уже посерело, переливаясь из сиреневого в глубокий синий, и в этом беззвучном переходе было что-то родное, успокаивающее. Джоан спустилась с седла у самого берега, и белая лошадь, которую она называла просто Сноу, ткнулась мордой ей в плечо — мол, хорошо поработали, хозяйка.

— Знаю, знаю, — прошептала Джоан, проводя ладонью по гладкой шее. — Сейчас напою тебя и отдохнём.

Домик стоял в двадцати ярдах от воды, прижавшись спиной к трём старым дубам, которые росли так тесно, будто обнимали его. Стены из грубо обтёсанных брёвен посерели от времени, но крыша была крепкой, а ставни — свежевыкрашенными в тёмно-зелёный, цвет лесной тени. У крыльца цвели жёлтые подсолнухи — посаженные собственноручно и политые в каждую засуху.

И едва копыта Сноу коснулись мягкой травы двора, как из-за двери раздался сначала глухой рык, а потом радостный, полный нетерпения лай.

— Тише, тише, моя хорошая, — засмеялась Джоан, отворяя калитку.

На крыльцо вылетела собака. Большая, лохматая, чёрная с подпалинами, она была помесью овчарки и неизвестно кого, но весила, наверное, под семьдесят фунтов, и когда вставала на задние лапы, доставала Джоан до плеча. Звали её Гроза — за то, что умудрилась разнести полдома, погнавшись за мышью.

Гроза прыгнула, облизала Джоан подбородок, потом принялась обнюхивать седельные сумки — не принесла ли хозяйка чего вкусного.

— Деньги не едят, дурында, — сказала Джоан, обнимая собаку за шею. — А вот завтра привезу тебе баранью кость от миссис Бёрнс. Договорились?

Гроза согласно тявкнула и, получив свою порцию ласки, побежала к озеру — проверить, не забрёл ли кто на их территорию.

Джоан расседлала Сноу, отвела в маленький загон, где уже была свежая вода и охапка сена, и только после этого вошла в дом.

Внутри было тепло и уютно, как в раковине, которую волны никогда не тронут. Печь, сложенная из камня, ещё хранила жар утра, и воздух пах хлебом, сушёными травами и чуть-чуть — льняным маслом, которым Джоан протирала кисти. На столе, накрытом вышитой скатертью (работа Сары, она вышивала по вечерам), стояла глиняная кружка с полевыми цветами — простыми, бело-жёлтыми, собранными у самой воды.

В углу, на самодельном мольберте, сохла начатая картина: закат над прерией, одинокий всадник на тёмном коне, и облака, похожие на паруса. Джоан не считала себя великой художницей, но её пейзажи покупали — в антикварной лавке мистера Пенна в городе. Не за дорого, но на муку, крупу, масло и краски хватало. А больше ей и не нужно было.

Она развязала сумку, вынула железную коробку с деньгами — оставшейся долей от сегодняшнего налёта — и спрятала её под половицей у печи. Там же лежали другие коробки, поменьше, с надписями: «Стиллы», «Бёрнсы», «Сиротский приют». Каждая семья получала ровно столько, сколько нужно, чтобы выжить. Ни долларом больше — потому что лишние деньги портят даже бедняков, как говорила Джоан. Но и ни центом меньше — потому что голод не шутка.

Она переоделась: сбросила пыльные ковбойские штаны, куртку, сапоги, натянула мягкое льняное платье цвета утреннего неба, распустила волосы — рыжая грива упала на плечи, скрыв тонкую талию почти до пояса. В зеркале (маленьком, мутноватом, но единственном на весь дом) на неё смотрела девушка с фарфоровой кожей, зелёными глазами и таким выражением лица, будто она знает про всех тайны, но никому не расскажет.

Она усмехнулась собственному отражению и пошла ставить чайник.

На рассвете, когда туман над озером был такой густой, что лодку можно было вести на ощупь, послышался топот двух лошадей. Гроза сначала зарычала, но сразу узнала запах и вместо лая радостно завиляла хвостом, едва не сбив крыльцо.

Люси Уолш соскочила с лошади первой, даже не дав той остановиться.

— Джоан! Ты не поверишь! — закричала она на весь лес. — Вдова Стилл уже встала в шесть утра и нашла на крыльце мешок! С деньгами и запиской: «На новый дом». Она плакала, и я чуть не разревелась вместе с ней, хотя я вообще не плакса, ты знаешь!

Люси была миловидной блондинкой с волосами цвета спелой пшеницы, которые всегда выбивались из-под любой шляпы, и глазами такими голубыми, что казалось, в них отражается небо даже в пасмурный день. Она работала в салуне, умела усмирить пьяного ковбоя одним словом, а трезвого — одним взглядом, и при этом обожала печь пироги и сплетничать, как самая обычная девчонка.

Сара Кендал подошла спокойнее, но улыбалась во весь рот — редкое зрелище, потому что в банке она привыкла к серьёзному выражению лица.

— Всё прошло гладко, — сказала Сара, обнимая Джоан. — Шериф и его люди прочесали западную дорогу, а мы пошли восточной. Никто нас не видел. И знаешь что? Я думаю, мы можем провернуть следующее дело уже через неделю. Мистер Хейл заказал из Чикаго партию оружия для своей охраны. Оружие стоит бешеных денег. А охрана ему не нужна — он просто хочет запугать город.

— Оружие мы не берём, — напомнила Джоан, пропуская подруг в дом. — Оружие стреляет. А мы не убийцы.

— А кто сказал про оружие? — Люси уже стягивала сапоги в сенях, оставляя их в лужице у порога. — Мы грабим деньги, на которые он это оружие покупает. Без денег — нет оружия. Всё честно.

Джоан задумалась на миг, потом махнула рукой:

— Поговорим вечером. Сейчас — завтрак.

Она накрыла на стол — свежий хлеб (свой, испечённый вчера), масло, мед, и, главное, то, что Люси с таинственным видом вытащила из своей перемётной сумы: яблочный пирог. Ещё тёплый, с золотистой корочкой, посыпанный сахарной пудрой, от которой у Джоан закружилась голова.

— Ты что, пекла его в пять утра? — спросила Сара.

— В четыре, — гордо поправила Люси. — Я встала, замесила тесто, яблоки порезала, и пока солнце встало, пирог уже был готов. Джоан, давай чай, я умираю от голода. И расскажи, как ты вчера доскакала. Я видела, ты чуть не слетела, когда объезжала тот камень у ручья.

— Не чуть не слетела, а ловко увернулась, — улыбнулась Джоан, разливая по кружкам крепкий травяной чай. — Сноу умнее меня.

Они сели за стол — три подруги, три разбойницы, три хранительницы чужих жизней. Гроза устроилась у ног Джоан и положила морду на колени, выпрашивая кусочек пирога. Люси тайком сунула ей корку — за что получила благодарный взгляд чёрных глаз.

— Знаешь, — сказала Сара, жуя с наслаждением, — я иногда думаю: а что бы мы делали без тебя? Ты нас нашла, ты нас собрала, ты нас ведёшь. Я бы до сих пор пересчитывала чужие доллары и делала вид, что меня устраивает, как старый Хейл обдирает бедняков.

— А я бы до сих пор разносила виски и улыбалась пьяным рожам, — добавила Люси, слизывая сахарную пудру с пальца. — И никому бы не было дела до того, что внутри у меня всё кипит.

Джоан промолчала. Она смотрела в окно, где над озером поднималось солнце, разгоняя туман, и думала о том, что у неё никогда не было семьи — только приют, только холодные стены и чужие, равнодушные спины. А теперь вот — Люси и Сара. Они не сёстры по крови, но сёстры по духу. И они готовы умереть друг за друга — она знала это так же твёрдо, как знала, что завтра солнце взойдёт снова.

— Доедайте, — сказала она, вставая. — Нам ещё нужно раздать остальное семьям Бёрнсов, Харперов и завезти лекарства в приют. Работы на весь день.

Люси вздохнула с преувеличенной печалью:

— Работа, работа… А я хотела ещё один кусок пирога.

Сара рассмеялась и отрезала ей половину того, что оставалось.

Через час они уже скакали в сторону города — не как разбойницы, а как три обычные девушки: одна в скромном платье (Сара), другая в ярком, с кружевами (Люси — она любила наряжаться), третья — в старой кожаной куртке и бриджах, с рыжими волосами, спрятанными под шляпу.

Деньги перекочевали в холщовые мешки и были аккуратно разложены по сёдлам.

Первой они навестили вдову Стилл — та уже принялась рубить брёвна для нового дома, несмотря на свои пятьдесят лет и больные руки. Увидев девушек, она прослезилась снова, но виду не подала — только вытерла лицо подолом фартука и сказала:

— Когда-нибудь я узнаю, кто это делает. И тогда я поставлю ему свечку в церкви каждый месяц до самой смерти.

— Поставьте лучше три, — улыбнулась Люси. — За всех добрых людей.

Потом были Бёрнсы — отец семейства лежал с поломанной ногой (несчастный случай на шахте), мать растила четверых детей и работала на трёх работах. Джоан оставила им двести долларов, лекарства от аптекаря, с которым у неё была тайная договорённость, и мешочек леденцов для малышей.

— Ты ангел, — прошептала миссис Бёрнс, сжимая руку Джоан. — Ангел в человеческом обличье.

— Я всего лишь человек, — тихо ответила Джоан. — Который не может смотреть на чужую боль.

Последним был приют — то самое место, где её саму оставили в корзине у порога. Она не вошла внутрь. Стояла у ворот, смотрела, как Люси передаёт смотрительнице свёрток с деньгами, и чувствовала, как в груди поднимается что-то горькое и сладкое одновременно. Смотрительница была другой — не той, что в её детстве, добрее. Но запах казённых стен не изменился.

— Поехали, — сказала она резко, натягивая поводья.

К вечеру они вернулись в домик у озера, усталые, пропахшие пылью и лошадиным потом, но с лёгкими улыбками на лицах.

Люси тут же вытащила остатки пирога — она предусмотрительно завернула его во влажную ткань, чтобы не засох.