Натали Вайткэт – Тени на страницах (страница 5)

— Не благодари. Просто не разбивай больше зеркала. У нас бюджет ограничен.

## Глава 9. Дождь и одна минута

Она стояла у окна мастерской и смотрела, как Сеул заливает ливнем. Августовские грозы здесь всегда были жестокими — небо разрывало пополам фиолетовыми вспышками, и казалось, что город смывает всю свою грязь, всю пыль и всю ложь в реку Хан. Дождь барабанил по жестяному подоконнику, создавая ритм, который заглушал мысли.

Она не ждала гостей. Никто никогда не приходил к ней в мастерскую. Это была её крепость, её кокон из запаха масла, сырых холстов и одиночества. Друзья знали, что сюда лучше не соваться без предупреждения.

Поэтому, когда в дверь постучали, она вздрогнула так, что уронила кисть в банку с водой. Вода окрасилась в мутно-зелёный цвет.

Стук был неуверенным. Не ритмичным, как стук курьера, а тихим, почти заглушённым грохотом грома.

— Кто там? — крикнула она, не открывая. Голос прозвучал хрипло.

Молчание. Только дождь. И чьё-то тяжёлое дыхание за дверью, которое она почувствовала скорее, чем услышала.

Она подошла к двери, заглянула в глазок — и сердце ухнуло вниз, пробив пол и уйдя в фундамент здания.

Сон Чжи стоял на пороге, промокший до нитки. Без кепки. Без маски. Без защиты. Волосы прилипли ко лбу, с лица текла вода, стекая по подбородку на воротник чёрной футболки. В руках он держал бумажный пакет с рамёном, который успел промокнуть насквозь и потерял форму. Он выглядел не как идол. Он выглядел как утопленник, который выбрался на берег.

Он не стучал больше. Просто стоял и ждал, опустив голову, словно виноватый школьник.

Соль открыла дверь нараспашку, забыв, что на ней старая футболка в краске, что волосы собраны в небрежный пучок карандашами, и что она вообще не готова к этому разговору. Холодный воздух ворвался в тёплую мастерскую.

— Ты… — начала она. Голос дрогнул. — Ты с ума сошёл? Ты весь мокрый! Ты заболеешь.

— Я знаю, — сказал он. Голос сел, дрожал, но был твёрдым. — Но ты не отвечала. А я не умею ждать. Я пробовал. Четыре дня. Это слишком долго.

Она хотела сказать что-то резкое — про то, что он звезда, что у него миллион поклонниц, что она не игрушка, не развлечение для скучающего богача. Но слова застряли в горле, потому что он смотрел на неё так, будто она была единственным тёплым местом в этом холодном ливне. В его глазах не было блеска софитов. Только страх. Страх потерять её.

— Зачем ты пришёл? — спросила она тихо, отступая в сторону, чтобы пропустить его.

Он шагнул вперёд, переступив порог. Капнула вода с его одежды на деревянный пол. Она не отступила.

— Затем, что я не могу без тебя дышать, — сказал он просто. Без пафоса. Без репетиции. — И мне плевать, что ты теперь знаешь, кто я. Мне плевать на контракты. Я всё тот же парень, который сидел на асфальте рядом с твоим драконом. Я хочу быть с тобой. Не с фанатками. Не с камерами. С тобой. Юн Соль.

Соль сглотнула. Ком в горле мешал говорить.

— Ты даже не знаешь меня. Ты знаешь мою версию.

— Я знаю, что ты любишь острый рамён и терпеть не можешь сладкий кофе. Что ты рисуешь драконов, когда злишься, и цветы, когда грустишь. Что ты не умеешь просить о помощи, даже когда у тебя кончаются деньги на аренду. Что у тебя есть бабушка в Тэджоне, которой ты звонишь каждое воскресенье в семь вечера. И что ты боишься грозы — я видел, как ты вздрагиваешь при каждом раскате, как сейчас.

Она замерла. Холод пробежал по спине.

— Откуда ты…

— Я наблюдал, — просто сказал он. — Ты думала, я просто сидел и молчал? Нет. Я запоминал. Каждую деталь. Потому что для меня это было важнее, чем концерт.

Дождь бил по крыше, словно пытаясь пробить её. Раскат грома — мощный, низкий — и Соль невольно дёрнулась, зажмурилась.

Сон Чжи сделал последний шаг. Теперь они стояли так близко, что она чувствовала холод его мокрой одежды и запах дождя, смешанный с чем-то горьковатым — может быть, его парфюмом, может быть, просто усталостью и железом крови от разбитых костяшек.

— Я не прошу быть моей фанаткой, — прошептал он, и его дыхание коснулось её губ. — Я прошу просто быть. Рядом. Дать мне шанс доказать, что я не тот, кого ты видела на билборде.

— А если я скажу нет? — её голос дрогнул, превратившись в шёпот.

Он улыбнулся. Грустно. Впервые не своей идеальной улыбкой, а по-настоящему — уголком губ, с болью в глазах, с мокрыми ресницами.

— Тогда я уйду. И больше не побеспокою. Я исчезну из твоей жизни, как шум, который выключили. Но сегодня я не могу уйти, не попробовав.

— Попробовав что?

Вместо ответа он наклонился. Он дал ей время отстраниться. Она не отстранилась.

Это был не тот поцелуй, который показывают в дорамах — с замедленной съёмкой, лепестками роз и идеальным светом. Он был мокрым, неловким, немного солёным от дождевой воды и, возможно, от слёз, которые смешались на их лицах. Его губы дрожали, холодные и шершавые. Её руки, покрытые засохшей краской, сначала упёрлись ему в грудь — оттолкнуть, защитить себя. Но вместо этого пальцы вцепились в мокрую ткань его футболки, сжимая её, словно спасательный круг.

И она ответила.

В этом поцелуе был вкус рамёна, вкус грозы, вкус четырёх дней тишины и страха.

Гром грохотал где-то далеко, уже теряя силу. А в мастерской, пахнущей маслом, сыростью и скипидаром, двое мокрых, потерянных, неправильных людей держались друг за друга, будто боялись, что их смоет этим ливнем навсегда. Мир за дверью перестал существовать. Не было ни билбордов, ни миллионов подписчиков, ни бедной художницы. Были только они.

Когда они оторвались друг от друга, Сон Чжи выдохнул ей в губы, и пар смешался с влажным воздухом:

— Теперь я точно не смогу уйти.

Соль шмыгнула носом, вытирая лицо тыльной стороной ладони, и, пряча глаза, сказала, пытаясь вернуть себе контроль над ситуацией:

— Заходи уже, ради бога. Простынешь, идиот. А завтра твои 20 миллионов фанаток убьют меня, если узнают, что я держала их кумира в холоде.

Он рассмеялся — свободно, громко, впервые за долгое время. Этот звук заполнил мастерскую, вытесняя тишину.

— Пусть попробуют. — Он шагнул через порог, оставляя мокрые следы на полу. — Но сначала дай мне полотенце. И разогрей этот рамён. Он совсем мокрый.

— Сам разогревай, — буркнула она, но уже тянулась за полотенцем. — Ты же у нас звезда.

— Для тебя я просто Сон Чжи, — ответил он тихо.

И в этот раз она ему поверила.

Глава 10. Теория большого взрыва (бытового)

Сон Чжи переступил порог её мастерской и немедленно пожалел о трёх вещах. Первая мысль была физической: мокрые носки, прилипшие к ступням, издавали противный хлюпающий звук при каждом шаге, напоминающий о том, что обувь лучше снимать сразу. Вторая мысль была рациональной: он вообще пришёл без зонтика, понадеявшись на свою удачу и капюшон, что оказалось стратегической ошибкой в августовский ливень. Но третья мысль ударила сильнее всего — это был запах.

Воздух внутри помещения был густым, почти осязаемым. Он пах скипидаром в концентрации, способной свалить с ног не только лошадь, но и любого человека, привыкшего к стерильным запахам отелей и дорогих парфюмов. Здесь пахло химией, старой бумагой, пылью и чем-то живым, творческим, непричесанным.

— Ты здесь живёшь? — спросил он, оглядываясь. Его голос прозвучал тише, чем он планировал, словно боясь нарушить тишину этого хаоса.

Помещение напоминало поле боя после битвы титанов, где оружием были кисти, а снарядами — тюбики краски. Везде стояли холсты: некоторые натянутые и белые, как глаза слепого, другие покрытые слоями цвета, словно шрамами. Банки с водой стояли на полу, жидкость в них была мутной, цвета болотной грязи. В углу лежала гора одежды, которую Юн Соль, видимо, классифицировала как «чистая, но не сложенная», потому что выбросить было жалко, а гладить — лень.

Соль стояла посреди этого великолепия, скрестив руки на груди. Она выглядела так, будто только что вышла из транса. Её волосы были растрёпаны, на щеке — след синей краски, который она так и не смыла.

— Живу, работаю и ем, — гордо ответила она, хотя в голосе сквозила defensiveness. Она быстро пнула ногой коробку из-под под обуви, загоняя её под стол. — Хочешь чай? Только сахара нет. И заварки. И чайника, если честно. Он сломался неделю назад.

Сон Чжи усмехнулся, снимая мокрую куртку. Вода стекала с неё на деревянный пол, образуя лужицу.

— А что есть? — спросил он, глядя на неё. В его взгляде не было осуждения за беспорядок. Наоборот, в этом хаосе он видел порядок, понятный только ей.

Она задумалась, водя пальцем по пыльной поверхности мольберта.

— Вода из-под крана. Холодная. И твой промокший рамён, который ты всё ещё держишь как священный грааль.

Он посмотрел на бумажный пакет, который всё это время сжимал в руке. Бумага размокла, потеряла форму, и внутри что-то хлюпнуло. Лапша превратилась в единый слипшийся комок, непроходимый для любой жидкости.

— Это была трагедия, — торжественно объявил он, опуская пакет на стол, рядом с банкой для растворителя. — Я нёс его через пол-Сеула под ливнем. Защищал грудью.

Соль фыркнула, но в уголках её глаз дрогнули искорки смеха.

— Ты мог купить новый у магазина рядом с моим домом. Там есть круглосуточный. Через дорогу.

— Там нет твоего любимого бренда, — обиженно сказал Сон Чжи, и в его голосе прозвучала нотка детского упрямства. — Я специально ездил в тот круглосуточный, где мы познакомились. Там продают именно тот, с острой пастой. Я запомнил.