Натали Вайткэт – Сердце прерии (страница 3)

— Пусти! — закричала она по-английски, потом по-испански, потом просто отчаянно забилась.

Индеец не ответил. Он развернул лошадь и поскакал в сторону скал, туда, где песок был гуще, а ветер злее. Его товарищи, прикрывая отход, выпустили ещё две стрелы — одна прожужжала над головой Сары, сбив с неё очки, вторая вонзилась рядом с лошадью Люси. Кобыла заржала, встала на дыбы, сбросила седока.

— Люси! — закричала Сара, спрыгивая на землю, подхватывая подругу за плечи. — Ты цела?

— Цела, — прохрипела Люси, вставая. — Но Кэтрин... они увезли Кэтрин!

Гроза лаяла, заливаясь, и её лай был страшнее воя бури — в нём слышалась не только ярость, но и бессилие. Собака рванула в сторону скал, туда, где скрылись индейцы, но через несколько секунд вернулась — растерянная, с поджатым хвостом.

— Туда, — Сара указала рукой в облако пыли. — Они поскакали к старой тропе, за каньон.

— Догоним! — Люси вскочила в седло, не обращая внимания на испуганную лошадь. Та бежала, чувствуя волю хозяйки.

Они скакали, сколько могли. Ветер хлестал в лица, песок забивал глаза, и Сара, потерявшая очки, видела только размытые пятна — серое небо, серую землю, и впереди, мелькающий между скал, чёрный силуэт всадника, увозящего Кэтрин.

— Держись! — кричала Люси, пришпоривая лошадь. — Мы почти...

Но буря была сильнее. Она сдувала следы, засыпала колею, размывала очертания тропы. Лошади спотыкались, тяжело дышали, и через десять минут бешеной скачки Люси поняла — они потеряли их.

Она остановилась, сползла с седла и упала на колени.

— Нет, — прошептала она. — Нет, нет, нет...

Сара подъехала, спешилась, обняла подругу. Они стояли, прижавшись друг к другу, и ветер выл вокруг, как будто оплакивал то, что случилось.

— Смотри, — сказала Сара, показывая рукой.

В пяти шагах от них, присыпанная песком, лежала голубая шляпка Кэтрин. Вуаль, тонкая и кружевная, трепетала на ветру, как крыло подбитой птицы. Люси подняла её, прижала к груди и заплакала. Беззвучно, только плечи вздрагивали.

— Мы найдём её, — сказала Сара, и голос её был твёрдым, хотя слёзы тоже текли ручьём, оставляя грязные дорожки на пыльных щеках. — Мы найдём. Но сейчас нужно ехать в город. К шерифу. Он должен помочь.

— Шериф, — Люси подняла голову, и в её глазах, мокрых от слёз, загорелся тот самый огонь, который когда-то горел перед налётами. — Шериф соберёт людей. Мы обыщем каждую ложбину, каждый каньон. Мы вернём её.

Они вскочили на лошадей и поскакали обратно, в сторону Твин-Форкса. Гроза бежала рядом, не отставая, и её чёрная шерсть сливалась с серым песком.

Сзади остались буря, скалы и следы, которых больше не было.

Впереди ждал город, шериф и надежда — последняя, какая бывает у тех, кто отказывается сдаваться.

А голубая шляпка, которую Люси привязала к луке седла, трепетала на ветру, как знамя, как клятва: мы вернёмся за тобой, Кэтрин Харрис. Даже если для этого придётся перевернуть всю прерию.

Глава 3.

Лондон встретил молодожёнов серым, вымокшим небом и запахом угля, лошадиного навоза и чего-то сладковато-приторного — то ли цветы с рынка, то ли духи, которые щедро лили на себя местные щёголи. Темза, широкая и мутная, текла под мостом, как живое существо — тяжёлое, неспешное, полное скрытой силы. На её берегах громоздились здания: старые, почерневшие от копоти, с тысячами окон, в которых отражались низкие облака.

Джоан стояла у перил набережной, вцепившись в каменный парапет так, будто боялась, что её унесёт ветром. Рядом, чуть позади, замер Николас. Он не касался её — чувствовал, что сейчас не время для прикосновений, — но был так близко, что она ощущала тепло его тела сквозь плотную ткань дорожного плаща.

— Ты как? — спросил он тихо.

Она не ответила. Глаза её, зелёные, яркие, скользили по набережной, по экипажам, которые громыхали по булыжной мостовой, по лакеям в ливреях, по леди в пышных кринолинах, которых вели под руку джентльмены в цилиндрах. Всё это было так далеко от Твин-Форкса, от пыльных улиц, от прерии, где ветер свободно гуляет между холмами, что казалось сном. Или кошмаром.

— Всё чужое, — наконец сказала она. — Воздух чужой. Люди чужие. Даже вода в этой реке пахнет не так.

— Это Лондон, — Николас осторожно взял её за локоть. — Самый большой город в мире. Здесь живёт больше людей, чем во всей нашей прерии.

— Поэтому я и хочу обратно, — она повернулась к нему, и он увидел в её глазах растерянность. — Но не могу. Не сейчас.

Она вынула из кармана пальто сложенный листок — тот самый, что прислал сыщик. На нём был адрес: «Белгрейв-сквер, 12, Лондон». Район, где живут аристократы, богачи, те, у кого титулы и земли. Дом, в котором сейчас живут её родители.

— Ты уверена, что хочешь идти? — спросил Николас. — Мы можем сначала снять комнату, отдохнуть с дороги, привести себя в порядок. Завтра…

— Нет, — Джоан выпрямилась, и в её голосе зазвенел знакомый металл. — Если я отложу, я не пойду никогда. А потом буду жалеть всю жизнь.

Он кивнул, не споря. Позвал кеб — двухколёсный экипаж, которые сновали по улицам, словно ульи. Кучер, краснолицый ирландец с прокуренными усами, окинул их быстрым взглядом — пассажиры не похожи на лондонцев, но деньги у них есть, и это главное.

— Белгрейв-сквер, 12, — сказал Николас, помогая Джоан забраться внутрь.

Кеб тронулся, и они поехали по городу, который казался Джоан бесконечным. Улицы сменяли одна другую — широкие проспекты с колоннадами, узкие переулки, где из окон нижних этажей пахло жареным луком и стиркой, площади с фонтанами и статуями, сады, обнесённые чугунными решётками. Люди спешили по своим делам, не глядя друг на друга, и это одиночество в толпе было страшнее, чем пустота прерии.

— Они не улыбаются, — заметила Джоан.

— Кто?

— Все. Никто не улыбается.

Николас усмехнулся.

— В Нью-Йорке тоже не улыбаются. Это большие города. Здесь каждый сам за себя.

— У нас в Твин-Форксе улыбаются, — сказала она. — Даже те, кому тяжело. Потому что знают, что есть сосед, который поможет.

— Твин-Форкс теперь и наш дом, — тихо ответил он. — И мы туда вернёмся.

Кеб остановился перед чугунными воротами. Николас расплатился, помог Джоан выйти, и они оказались на Белгрейв-сквер — одной из самых фешенебельных площадей Лондона.

Дома здесь стояли как солдаты на параде: одинаково строгие, из светлого камня, с высокими окнами, пилястрами и лепниной. Перед каждым — маленький палисадник с подстриженными кустами самшита и ухоженными розами. И тишина — такая густая, что казалось, её можно резать ножом. Ни криков торговцев, ни грохота телег, ни пьяных песен. Только цоканье копыт по мостовой да шорох метлы, которой дворник подметает тротуар.

Дом номер двенадцать был больше других. Три этажа, мансарда, кованый балкон на втором. Над дверью — герб: лев и единорог, что-то на латыни. Джоан смотрела на него и чувствовала, как у неё немеют пальцы.

— Ты как? — снова спросил Николас.

— Ноги не слушаются, — призналась она. — И язык будто чужой.

— Я рядом, — он взял её за руку. — Идём.

Они поднялись по белым каменным ступеням. Джоан подняла тяжёлое бронзовое кольцо.

Цок. Цок. Цок.

Звук получился глухим, неуверенным, но внутри, должно быть, услышали, потому что через полминуты дверь открылась.

На пороге стоял лакей — высокий, худой, в ливрее тёмно-синего цвета с серебряными пуговицами. Лицо его было непроницаемым, как у статуи, и только глаза — быстрые, цепкие — скользнули по приезжим, оценивая внешний вид.

— Слушаю вас, — произнёс он голосом, который не выражал ни радушия, ни враждебности. Обычная формула, отточенная годами.

Джоан сделала шаг вперёд, и её голос, который не дрожал даже когда на неё наставляли револьвер, сейчас сорвался на хрип:

— Мне нужно видеть хозяев дома.

— Хозяева не принимают без предварительной договорённости, — лакей чуть склонил голову. — Вы можете оставить свою карточку, и если…

— У меня нет карточки, — перебила Джоан, чувствуя, как внутри всё закипает — не гнев, а отчаяние, которое ищет выход. — Я не из Лондона. Я приехала из Америки. И мне нужно сказать им кое-что лично.

Лакей помедлил. Его взгляд стал ещё пристальнее — он заметил и дорожное платье Джоан, и то, что её ботинки запылились, и что её спутник хоть и выглядит как джентльмен, но слишком загорел для английского солнца.

— Ваше имя? — спросил он наконец.

Джоан выпрямилась. В её зелёных глазах зажглось то, что когда-то заставляло бандитов бросать оружие.

— Миссис Джоан Харрис, — сказала она чётко, разделяя каждое слово. — Передайте хозяевам, что их дочь приехала.

Лакей замер. Его непроницаемое лицо на секунду дрогнуло — бровь приподнялась, губы чуть приоткрылись. Он смотрел на Джоан, на её рыжие волосы, которые выбились из-под шляпки, на её фарфоровую кожу, на глаза — точь-в-точь такие же, как у леди, которая живёт на втором этаже.

— Сию минуту, — сказал он и, забыв о правилах приличия, почти бегом бросился в глубь дома.

Джоан осталась стоять на пороге, сжимая руку Николаса так, что побелели костяшки.

— Я сделала это, — прошептала она.