Натали Вайткэт – Мёд и ржавчина (страница 2)

— Доброе, Роберт. — Кемерон никогда не забывал имён. Это было частью бренда: «Кемерон Райт помнит каждого». — Вы не видели, во сколько я вернулся вчера?

Роберт замялся на секунду, его пальцы замерли над клавиатурой компьютера.

— Около двух ночи, сэр. — Он потупил взгляд, что было нехарактерно для бывалого портье, видавшего и не такое. — Вы были... не одни.

— Кто со мной был?

— Женщина. — Роберт поднял глаза. В них читалось что-то, похожее на тревогу. — Высокая, темноволосая. Я не рассмотрел лица. Она держалась в тени.

Кемерон почувствовал, как по позвоночнику пробежал холод.

— Она выходила?

— Нет, сэр. — Роберт сглотнул. — Не выходила.

Тишина повисла в воздухе, густая, как сироп. Кемерон слышал, как тикают напольные часы в углу лобби. Как шуршит по полу швабра уборщицы этажом выше. Как бьётся собственное сердце — слишком быстро, слишком громко.

— Спасибо, Роберт.

Он вышел на улицу, и осенний Нью-Йорк ударил в лицо всеми своими запахами и звуками. Сентябрь 2026 года выдался аномально жарким — синоптики говорили о глобальном потеплении, обыватели, о заговоре правительства, а Кемерон просто ненавидел, когда пот выступает на лбу через три секунды после выхода из дома.

Воздух был влажным, тяжёлым, с привкусом выхлопных газов и переспелых фруктов с уличного рынка на углу. Где-то орала сирена — скорая или полиция, в этом городе они звучали одинаково. На противоположной стороне улицы женщина в розовом спортивном костюме выгуливала французского бульдога с куцым хвостом, который бешено вращал задом при каждом шаге.

Кемерон достал телефон и набрал номер Мэта.

Друг ответил после четвертого гудка — голос сонный, с хрипотцой.

— Райт, твою мать, ты знаешь, сколько времени?

— Мэт, мне нужно, чтобы ты кое-что вспомнил.

— Валяй. — В трубке раздался звук зажигалки. Мэт курил, хотя было полпятого утра, и врачи уже дважды вырезали у него полипы из голосовых связок. — Но если ты хочешь спросить, где твоя рыжая нимфоманка, то скажу, что она уехала в полпервого. Сказала, что ты уснул и храпел, как бензопила.

— Мишель была у меня вчера?

— Ну да. Вы ужинали в «Грамерси Таверн». Она заказала устрицы и бутылку «Шато Марго». Ты, как обычно, пил минералку и нюхал её бокал, делая вид, что пробуешь вино. — Мэт хмыкнул. — Потом вы поехали к тебе. Я остался в баре с этой... как её... ну, с брюнеткой в красном платье. У неё была татуировка в виде змеи на...

— Мэт. — Кемерон перебил, хотя обычно позволял другу болтать сколько угодно — это было проще, чем пытаться его остановить. — После того как Мишель уехала, что было?

Кемерон успел сосчитать до десяти, прежде чем Мэт ответил.

— Слушай, приятель... — Голос Мэта изменился, потерял утреннюю хрипотцу, стал тише. — Я тебя провожал до такси в начале двенадцатого. Ты был один. Сказал, что хочешь спать. Я думал, ты поехал домой и лёг.

— Я вернулся в два. С женщиной.

— С какой? — Мэт кашлянул, явно затянувшись сильнее, чем планировал.

— Роберт говорит, с темноволосой. Высокой.

— Может, Мишель вернулась?

— У Мишель рыжие волосы. И она на голову ниже меня.

— Тогда не знаю, приятель. — В голосе Мэта сквозило что-то, чего Кемерон не мог определить. — Ты вчера был странный. Рассеянный. Всё смотрел по сторонам, будто кого-то искал.

Кемерон закрыл глаза. Сквозь веки пробивалось утреннее солнце — оранжевое, почти агрессивное. Он чувствовал, как пот стекает по вискам, как рубашка прилипает к лопаткам.

— Ладно, — сказал он. — Извини, что разбудил.

— Стой. — Мэт замялся. — Ты в порядке? Выглядел ты вчера хреново. Я хотел спросить, но ты уехал так быстро.

— Я в порядке.

— Ладно-ладно. — Пауза. — Если надумаешь поговорить — я буду у Трейси. — Обязательно. — Кемерон сбросил вызов.

Он стоял на тротуаре, вдыхая влажный воздух, и чувствовал, как мир вокруг него начинает трещать по швам. Контроль, который он выстраивал годами, рассыпался, как карточный домик. И в этих трещинах проступало что-то тёмное.

Телефон снова завибрировал.

Новое сообщение. С незнакомого номера.

Кемерон открыл его. Там была фотография. Снятая в темноте, со вспышкой — резкие тени, бледная кожа.

Он смотрел на снимок и не мог дышать.

На фотографии была женщина. Тёмные волосы разметались по подушке, глаза закрыты, рот приоткрыт. Она выглядела спящей. Но Кемерон знал, что она не спит.

Потому что на её шее были следы пальцев. Синие, фиолетовые, почти чёрные — отпечатки, чёткие, как на дактилоскопической карте.

И кожа на левом запястье была разорвана. Неровно, будто кто-то очень сильный сжимал его слишком долго, слишком сильно, пока кости не хрустнули.

Ниже шёл текст:

«Первая. Помнишь её? Она была твоей первой. Ты сказал, что любишь её. Но ты всегда врёшь, когда кончаешь.

Осталось шесть дней, Кемерон.

Э.»

Он смотрел на экран, и в голове пульсировала одна мысль, одна чёрная, невыносимая мысль, от которой хотелось вырвать себе мозги вместе с воспоминаниями:

«Он узнавал эту женщину»

Он не помнил её имени. Не помнил, где они встретились. Не помнил, как оказался с ней в одной постели.

Но он узнавал изгиб её брови. Родинку над губой. Шрам на подбородке — тонкий, белый, похожий на молнию.

Он видел её раньше.

И сейчас, глядя на мёртвое лицо, на синие отпечатки пальцев на её шее, он знал, что эти отпечатки — его.

Он знал, потому что на его правой ладони, на подушечках пальцев, всё ещё горела кожа. Будто он сжимал что-то слишком горячее и хрупкое.

Кемерон Райт, которому прочили «Оскар» за лучшую мужскую роль, которого называли «самым сексуальным педантом Голливуда», который боялся микробов и ненавидел запах алкоголя, прислонился спиной к стене своего дома на Манхэттене и медленно сполз на тротуар.

Он сидел на грязном асфальте, в пальто за двадцать тысяч долларов, и смотрел на фотографию мёртвой женщины.

А где-то в городе, в этот самый момент, в квартире на Верхнем Ист-Сайде, детектив Элена Васкес снимала перчатки и смотрела на четвёртое тело за три месяца.

Все женщины. Все с переломанными запястьями и следами удушения.

И у всех — одна деталь, о которой полиция не сообщала прессе.

У всех были вырваны левые глазницы. Пустые орбиты смотрели в потолок, и из них всё ещё сочилась какая-то дрянь.

На губах четвёртой жертвы застыла улыбка.

Васкес подошла ближе, наклонилась. В пустой глазнице что-то белело. Она достала пинцет и осторожно извлекла предмет. Это был клочок бумаги. Мокрый, в крови, но текст всё ещё можно было прочитать.

Там было одно слово:

«Актёр».

Васкес выпрямилась и посмотрела на труп.

— Чёрт, — сказала она.

За окном выла сирена. Где-то на кухне капала вода из сломанного крана. В коридоре стоял запах формалина и ещё чего-то сладкого, приторного, отчего у неё свело желудок.