Натали Вайткэт – Мёд и ржавчина (страница 1)
Натали Вайткэт
Мёд и ржавчина
Пролог
Её кровь пахла мёдом и ржавчиной.
Кемерон Райт проснулся от этого запаха ровно за три минуты до того, как мир рухнул.
Сначала была темнота. Совсем не мягкая и бархатистая тьма, что укрывает после глубокого сна, а вязкая, пульсирующая с красными вспышками под веками. Простыня под ним была мокрой. Он лежал на животе, щекой уткнувшись в подушку, и чувствовал, как капельки пота стекают по позвоночнику в ложбинку между ягодиц.
Кондиционер работал на полную, он всегда выставлял ровно девятнадцать градусов, ни больше ни меньше, но воздух в спальне казался раскалённым. Пахло озоном после грозы. И ещё чем-то сладковатым, приторным, отчего сосало под ложечкой.
Кемерон открыл глаза.
Луна пробивалась сквозь жалюзи, расчерчивая пол комнаты на тонкие светлые полосы. 4:47 — высветилось на смарт-часах, когда он повернул запястье. Он всегда просыпался в одно и то же время без будильника. Организм работал как швейцарский хронометр: подъём в 6:00, завтрак в 6:15, тренировка в 6:45. Педантичность была его религией задолго до того, как он впервые появился на обложке GQ.
Но сейчас часы показывали 4:47.
Он сел на кровати. Простыня сползла, открывая идеально очерченные мышцы пресса — результат ежедневных двухчасовых тренировок и диеты, из которой был исключён даже намёк на простые углеводы. Его тело было храмом, и Кемерон не позволял мусору осквернять святая святых.
В комнате он был один. Но запах оставался.
Он провёл ладонью по лицу, ощутив щетину — чёрт, он же брился вчера вечером. Пальцы дрожали. Кемерон ненавидел дрожь. Дрожь означала слабость, а слабость вела к ошибкам. Ошибки всегда стоили денег. Без денег ты никто в этом городе. Он знал это слишком хорошо.
Встав с кровати, он направился в ванную. Мраморный пол обжёг ступни холодом — терморегуляция работала исправно, но температура в ванной всегда была на два градуса ниже, чем в спальне. Ещё одна деталь, которую он контролировал.
Свет включился автоматически, когда он переступил порог. Зеркала занимали целую стену — он установил их по совету дизайнера интерьеров, чтобы визуально расширить пространство. Сейчас они показывали ему мужчину, которого он не узнавал.
Глаза — эти знаменитые голубые глаза, которые критики называли «бесконечным океаном» — были красными, с лопнувшими капиллярами на белках. Под глазами залегли тени цвета старого синяка. На скуле — тонкая царапина, ещё не запёкшаяся до конца.
Кемерон приблизился к зеркалу, провёл пальцем по царапине. Кровь осталась на подушечке. Он поднёс палец к носу.
Тот же сладковатый запах.
Он посмотрел на свои руки. Кожа была чистой — ни крови, ни грязи. Ногти аккуратно подстрижены, кутикулы обработаны. Он всегда следил за руками. Но костяшки правой руки слегка припухли, будто он ударил ими о твёрдую поверхность.
— Что за хрень? — его голос прозвучал хрипло, с сорванными нотами. Будто он кричал очень долго.
Он открыл кран с ледяной водой и умылся. Семь раз — всегда семь раз: три слева, три справа, один посередине. Ритуал, от которого он не отступал ни разу за последние десять лет. Вода охладила лицо, смывая остатки сна. Когда он выпрямился, в зеркале отразилось лицо, которое он начал узнавать.
Но царапина осталась.
Кемерон вернулся в спальню и увидел письмо.
Оно лежало на тумбочке с его стороны кровати — идеально ровно, параллельно краю деревянной поверхности. Белый конверт из плотной, дорогой бумаги. Ни марки, ни обратного адреса. Только два слова, выведенные каллиграфическим почерком: Кемерону Райту.
Почерк он узнал мгновенно. Этот изящный наклон вправо, эти завитушки на буквах «м» и «н», эта манера ставить точку после имени, словно ставить подпись под приговором.
Так писала только одна женщина на свете.
Эвелин.
Эвелин, его жена, пропавшая без вести три года назад. Объявленная мёртвой по решению суда. Похороненная в закрытом гробу, потому что тела так и не нашли.
Кемерон стоял босиком на толстом ковре ручной работы и смотрел на конверт, боясь до него дотронуться.
Страх был вязким, как патока. Он чувствовал его в горле — комок, который не проглатывается. В груди — тяжесть, будто кто-то сел на рёбра. На ладонях выступила испарина.
Он ненавидел этот страх.
Он ненавидел Эвелин за то, что она даже мёртвая умела его пугать.
Кемерон взял конверт. Бумага оказалась прохладной на ощупь, с едва заметной текстурой льняного полотна. Он надорвал край — аккуратно, не спеша, будто вскрывал хирургический разрез. Внутри оказался один лист, сложенный втрое. Тот же почерк. Те же изящные, почти жестокие завитушки.
Он развернул лист и прочитал:
«
Кемерон перечитал письмо несколько раз.
Потом отложил его на тумбочку — ровно, параллельно краю и медленно, очень медленно сполз по спинке кровати на пол.
Он сидел на шёлковом ковре, прижимаясь голой спиной к прохладному дереву изголовья, и смотрел в потолок. Сердце колотилось так, что отдавалось больной пульсацией в висках.
Убийства.
Она написала об убийствах.
Он не убивал. Кемерон Райт не мог никого убить. Он боялся крови — не панически, но на съёмочной площадке всегда просил дублёров в сценах с огнестрелом. Он нёс в ЗАГС дезинфицирующие салфетки, потому что ручка, которой подписывали свидетельство о браке, могла быть грязной. Он не переносил запах алкоголя, даже винный уксус в салате вызывал у него тошноту.
Человек, который боится бактерий и пьёт только фильтрованную воду из стеклянных бутылок, не может быть убийцей.
Но царапина на скуле пульсировала.
И костяшки правой руки ныли.
Телефон завибрировал на тумбочке. Кемерон взял его, машинально отметив время: 5:03. На экране высветилось сообщение от Мишель.
«Ты ушёл вчера так рано. Я скучаю по твоему языку у себя между ног. Приезжай сегодня. Я купила ту самую сбрую, помнишь? И красное вино, которое ты ненавидишь. Буду пить его с твоих губ».
Он смотрел на сообщение и не мог вспомнить, когда видел Мишель в последний раз.
Вчера? Позавчера?
В его календаре не было пробелов, ведь каждые полчаса расписаны, каждая встреча согласована, каждый ужин спланирован. Но в памяти зияла чёрная дыра размером с прошлый вечер.
Кемерон поднялся на ноги. Голова кружилась, но он заставил себя сделать три глубоких вдоха сначала носом, задержать, выдохнуть ртом. Техника, которой его научил психолог после исчезновения Эвелин. «Дыши. Дыхание — это единственное, что ты можешь контролировать».
Он прошёл в гардеробную. Огромное помещение, заставленное стеллажами с обувью (каждая пара в отдельном пыльнике, отсортирована по цвету и сезону), вешалками с рубашками (только хлопок, только итальянский пошив), полками со свитерами. Всё на своих местах. Всё под контролем.
Он выбрал серые брюки из фланели, белую рубашку без пуговиц на вороте (на пуговицы у него была аллергия — не медицинская, психологическая, но от этого не менее реальная), и пиджак цвета мокрого асфальта. Одевался он быстро, без зеркала — каждое движение отточено годами.
В прихожей он на секунду замер перед зеркалом в полный рост. 189 сантиметров чистого, выверенного совершенства. Тёмные волосы зачёсаны назад, ни одного седого лучика, хорошая генетика, а не краска. Скулы высокие, подбородок волевой, губы — в журнале писали, что они «греховно очерчены». Глаза того самого цвета, за который ему прощали любые провалы в кассовых сборах.
И неуместная царапина на скуле. Тонкая, почти изящная, будто от кошачьего когтя.
Или от женского ногтя.
Кемерон взял с вешалки пальто цвета верблюжьей шерсти и вышел из квартиры.
Лифт опускался медленно, с едва слышным гудением, которое в обычные дни успокаивало его. Сегодня каждый звук резал слух: шуршание кабелей, скрип тормозов, собственное дыхание. Когда двери открылись, он шагнул в лобби.
Пахло кофе и дорогим воском для пола. Портье, мужчина лет пятидесяти с бакенбардами, напоминавшими подпалины на тосте, резко поднял голову и улыбнулся.
— Доброе утро, мистер Райт. Хорошо выглядите.