Натали Вайткэт – Дом у моря (страница 2)
Потом был комод.
Стоял у стены, массивный, из тёмного дуба, с резными ручками. Эрин открыла верхний ящик — пусто, только запах лаванды. Второй — старое кружево, выцветшее, но удивительно мягкое. Она переложила его на подоконник, думая, что можно будет занавесить окна. Третий ящик заскрипел и заехал не сразу.
А внутри лежали документы.
Пожелтевшие бумаги, перевязанные бечёвкой. Эрин развязала узел дрожащими пальцами. Свидетельство о праве собственности на дом, датированное 1953 годом. Затем — завещание, написанное от руки, размашистым женским почерком: «Оставляю свой дом в Гленмаллуре моей внучке Эрин Мэри О’Коннор. Ты — моя кровь, девочка. Никому не отдавай этот камень». Бабушка. Она знала. Она всё знала загодя — как все женщины в их роду, умеющие смотреть в будущее сквозь чайную гущу и линии на ладони.
Под бумагами оказался мешочек из выцветшего бархата, затянутый шнурком. Эрин развязала его, и на ладонь упало что-то прохладное, тяжелое.
Золото.
Не то новодельное, бездушное, что продают в ювелирных магазинах. Старое, с рыжинкой, с почти стершимся рисунком. Серёжки-лунницы — такие носили кельтские женщины тысячу лет назад. Тонкая цепочка с подвеской в виде трискеля. И кольцо — обручальное, с крошечным изумрудом, слишком маленькое для взрослого пальца. Детское. Может, её прабабки. Может, той самой девушки с фотографии.
Эрин сжала кольцо в кулаке и почувствовала, как золото нагревается от её тепла. Ей показалось — или она действительно услышала тихий женский смех, прошелестевший по комнате? Дом наполнялся голосами тех, кто жил здесь до неё. И они не были чужими.
Она надела цепочку с трискелем поверх свитера. Узоры легли на грудь, и почему-то стало спокойнее, будто кто-то положил руку на плечо.
К полудню дом преобразился. Огонь в печи весело потрескивал, на столе стояла кружка с чаем — пакетированный, из её запасов, но в такой обстановке даже он казался нектаром. Эрин нашла в шкафу старую скатерть с вышитыми васильками, накинула на стол. Кружево с комода повесила на окно — получилось почти уютно, почти по-домашнему.
Но желудок напомнил о себе настойчивым урчанием. В рюкзаке оставалась пачка печенья и плитка шоколада — всё. Эрин вспомнила, что по дороге в деревню видела маленький магазинчик. Пешком — пара километров по просёлочной дороге. Ничего страшного.
Она накинула куртку, сунула в карман немного наличных — свои сбережения от подработок, которых хватит на месяц, если экономить — и вышла.
Воздух был другим. Не лондонским — выхлопным, нервным, а плотным, как свежее молоко. Пахло солью, мокрой травой и цветущим дроком. Эрин шла по обочине, и каждый шаг отдавался в груди лёгкостью. Никто не смотрит. Никто не идёт следом. Она одна.
Магазин оказался неприметным — белое здание с вывеской «O’Sullivan’s», краска на которой облупилась так, что буквы читались с трудом. Дверь скрипнула, и Эрин шагнула внутрь. Пахло керосином, мылом и старыми газетами. Полки были заставлены товаром, который не менялся десятилетиями: консервы, овсянка в картонных коробках, свечи, спички, пара видов печенья.
За прилавком сидел старик.
Его лицо напоминало дубовый корень — морщины глубокие, как трещины, кожа цвета старого пергамента. На нём был вязаный жилет поверх фланелевой рубашки, а на носу — очки в толстой оправе. Он поднял голову, и Эрин увидела, что глаза у него светло-серые, выцветшие, но живые.
— Доброе утро, — сказала она по-английски, а потом добавила, вспомнив уроки матери: — Maidin mhaith.
Старик замер.
Он смотрел на неё так, будто увидел привидение. Губы его шевельнулись, и он произнёс хрипло, с тем самым мягким ирландским акцентом, который невозможно подделать:
— Бриджит?.. Господи Иисусе, Бриджит, это ты? Ты вернулась?
Эрин растерянно моргнула.
— Нет… меня зовут Эрин. Эрин О’Коннор.
— О’Коннор, — повторил старик, и его лицо медленно, как тяжёлая дверь, стало меняться. Удивление уступило место узнаванию, а узнавание — чему-то похожему на грусть. — О’Коннор. Ты, значит, дочка Бриджит. Господи, как же ты на неё похожа. Я уж думал, сама пришла. Та же стать, те же волосы… и глаза. Глаза — точно её. Только она была старше, когда… — он запнулся. — Когда уехала.
— Бриджит — моя мама, — тихо сказала Эрин. — Она умерла. Полгода назад.
Старик снял очки и протёр их уголком жилета. Долго молчал. Потом кивнул, и этот кивок был тяжелее всяких слов.
— Очень жаль. Хорошая была женщина. Только несчастливая. А ты, значит, Эрин. И как ты здесь очутилась, девочка?
— Бабушка оставила мне дом, — ответила Эрин, не вдаваясь в подробности. — Я приехала… пожить.
Старик посмотрел на неё поверх очков. Взгляд у него был острый, как шило, — такой всё видит, даже то, что прячут.
— Пожить, значит, — повторил он. — Ну что ж, добро пожаловать в Гленмаллур, Эрин. Меня зовут Шеймус. Я здесь и продавец, и почтальон, и скорая помощь, если понадобится. — Он усмехнулся, но усмешка вышла добрая. — Бери что надо. С тебя — пять евро за всё, потому что ты — О’Коннор, а О’Конноры всегда платят меньше.
Эрин не стала спорить. Она набрала макароны, банку томатов, кусок сыра, который Шеймус отрезал от огромной головы, похожей на лунный камень, пачку чая, молоко в тетрапаке и свечи — обычные белые, хозяйственные.
— Свечи пригодятся, — заметил Шеймус, заворачивая покупки в коричневую бумагу. — Электричество у вас в деревне отключают, когда ветер. А ветер здесь почти всегда.
Она заплатила, и уже взявшись за дверную ручку, услышала за спиной:
— Эрин.
Она обернулась.
Шеймус стоял за прилавком, положив ладони на столешницу. И сказал негромко, но так, что каждое слово упало в тишину отдельным камнем:
— Если что понадобится — не только из еды. Если помощь, или совет, или просто поговорить. Я здесь. Гленмаллур маленький, но мы своих не бросаем.
Эрин сжала бумажный свёрток и кивнула. Горло сдавило — непрошеным, тёплым, давно забытым. С тех пор как умерла мать, никто не говорил ей «своих».
Она вышла на солнце и пошла обратно, почти бегом. Пакет шуршал, ветер трепал её тёмные волосы, и на какой-то миг Эрин почувствовала себя ребёнком — не потому, что была слабой, а потому, что мир вдруг перестал быть враждебным. Он был просто миром. С морским прибоем, стариками в магазинах и каменными домами, которые помнят твоё имя.
Дома она поставила воду кипятиться в старом чайнике. Пока грелась вода, нарезала лук, который тоже купила у Шеймуса (зачем-то, просто взяла, глядя на его румяные головки в плетёной корзине). Обжарила на печи — сковородку нашла в нижнем ящике, чугунную, чёрную от времени. Добавила томаты из банки, соль, щепотку сушёного тимьяна, который сорвала по дороге с куста у калитки. Паста сварилась быстро. Эрин выключила свет — не экономии ради, а потому что за окном уже темнело, а ей хотелось огня.
Она зажгла свечи. Поставила одну на стол, вторую на подоконник. В их колеблющемся свете комната стала похожа на кадр из старого фильма: тени пляшут на каменных стенах, на скатерти — пятна от воска, на тарелке — горка макарон с томатным соусом, посыпанных сыром, который пахнет овцами и ветром.
Эрин села за стол. Поднесла вилку ко рту и вдруг замерла.
Она была одна. Совсем одна. Никто не смотрел на неё через стол, не комментировал, как она жуёт, не пытался сесть рядом на диван, слишком близко. Только свечи, только шум прибоя где-то за холмом, только её собственное дыхание — спокойное, ровное, глубокое.
Она сделала глоток чая из кружки, на которой было написано «Dublin’s best mum» — мамина кружка, которую она сунула в рюкзак в последнюю минуту. И улыбнулась. Не той улыбкой, которую носишь как маску. А настоящей — медленной, тёплой, как этот чай, как огонь в печи, как золотой трискель на груди.
Эрин съела всё до последней капли. Вытерла тарелку кусочком хлеба. Потом сидела, обхватив кружку ладонями, и смотрела, как плавятся свечи.
«Я справлюсь», — подумала она. И это не было надеждой. Это было знанием.
За окном тьма сгустилась до чернил, но в доме горел свет. Маленький, уютный, упрямый. Свет свободной женщины, которая убежала от чудовища и нашла пристанище там, где кончается карта и начинается небо.
Глава третья. Стук
Рано утром она проснулась от звука, которого не слышала никогда в жизни.
Тук. Тук. Тук.
Ритмично, с тупой механической настойчивостью. Будто кто-то методично вбивает гвозди в гроб.
Эрин села на кровати, сердце нервно колотилось. Свечи догорели ещё вчера, и в комнате царил серый, предрассветный полумрак. Она не сразу поняла, где находится. Старый дом в Гленмаллуре. Побег.
А потом снова —
Тук. Тук. Тук.
Громче. Увереннее.
— Кто здесь? — прошептала она, но голос прозвучал не громче мышиного писка.
Она сползла с кровати, босиком, и на цыпочках подкралась к окну. Раздвинула кружево — и замерла.
Во дворе, возле старого дуба, работал мужчина.
Он стоял к ней в пол-оборота, и лица было не разглядеть — только широкие плечи, тёмная куртка, грубые сапоги. В руках — топор. Движения отточенные, без лишних усилий: замах — удар — треск. И большое полено разваливается на две половины, обнажая светлую, пахнущую смолой древесину.
Тук.
Эрин отпрянула от окна.
Сердце теперь билось в висках, тяжело и больно. Первая мысль: Филипп. Нашёл. Выследил. Прислал кого-то. Но она тут же отбросила её — слишком быстро, слишком глупо. Филипп не стал бы посылать человека с топором во двор. Он бы просто вошёл. У него есть ключи от всех дверей, которые он считает своими.