Натали Вайткэт – Дом у моря (страница 4)

— Ох, милая, — Мойра мягко покачала головой, и тёмные кудри, выбившиеся из-под шерстяной шапки, качнулись в такт. — Я бы с радостью, но дома дел невпроворот. Овцы разбежались — ты же знаешь этих тварей, как увидят, что дождь, так норовят в дом залезть. Да и пирог я только что из печи вытащила, пока остыл — самое время его есть. А чай мы с тобой ещё попьём. Ты ж не завтра уезжаешь?

— Нет, — тихо сказала Эрин. — Я… пока не планирую.

Мойра кивнула, и в этом кивке было столько понимания, сколько не выразить словами. Она переложила тарелку и банку в руки Эрин — та оказалась тяжёлой, добротной, с этикеткой, на которой корявым почерком было выведено «Moyra’s jam».

— Смотри, — продолжала Мойра, оглядываясь на дорогу, словно проверяя, не подслушивает ли кто. — Ты уж не обижайся, что мы тут все носы суём. Гленмаллур маленький, новости распространяются быстрее ветра. Шеймус сказал, что ты — дочка Бриджит. Я, когда услышала, чуть со стула не упала.

Она замолчала и посмотрела на Эрин долгим, изучающим взглядом. Не навязчиво — так разглядывают знакомые черты на новом лице.

— Господи, — выдохнула Мойра. — Ну точно она. Та же линия скул. Те же глаза. Только Бриджит была посветлее волосами, да и… — она запнулась, подбирая слово, — …помягче, что ли. А ты — как её младшая копия, но с искрой. У неё такой искры не было. А может, просто не показывала.

Эрин почувствовала, как к горлу подкатывает ком. Она хотела спросить: «Вы знали мою маму?», но вопрос прозвучал бы глупо — Мойра только что сказала, что они учились в одном классе.

— Мы с ней дружили, — подтвердила Мойра, будто прочитав мысли. — В национальной школе, за холмом. Я тогда была тощая, как жердь, с косичками, а Бриджит уже в четырнадцать выглядела на восемнадцать. Мальчишки за ней табунами ходили. А она ни на кого не смотрела — всё в книжки утыкалась. Джейн Остин любила. «Чувство и чувствительность» перечитывала раз пять. Я ей говорила: «Бриджит, ты бы хоть раз в жизни поступила как Мэри Энн, а не как Элинор». А она смеялась и говорила: «Кто-то же должен быть благоразумным».

Мойра усмехнулась, но в глазах у неё блеснуло что-то влажное.

— А потом она уехала. В Англию. — Она произнесла это так, будто выплёвывала косточку от вишни. — Я её отговаривала. Молодость — она глухая.

Эрин молчала. Ей хотелось обнять эту женщину, которую она видела впервые в жизни, но руки были заняты пирогом и вареньем.

— Ладно, — Мойра вздохнула и поправила шапку. — Не буду тебя грузить старыми историями. Ты приехала — и слава богу. Дом бабушки Мэри — хорошее место. Он тебя примет, если ты сама захочешь. А если что понадобится — ты стучись. В прямом смысле. Моя калитка всегда скрипит.

Она уже повернулась уходить, но на полпути обернулась. И сказала негромко, но твёрдо:

— Эрин. Ты очень похожа на Бриджит. Но ты — это ты. Не надо быть ни благоразумной, ни мягкой, если не хочется. Поняла?

Эрин кивнула. Горло сдавило так, что она не могла вымолвить ни слова.

Мойра улыбнулась, махнула рукой - той самой, свободной, дружелюбной, как будто они знакомы тысячу лет — и зашагала по мокрой дороге. Её резиновые сапоги хлюпали по лужам, и этот звук долго ещё не стихал, даже когда фигура скрылась за поворотом.

Эрин закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной. Посмотрела на свои руки: в одной — тарелка с пирогом, от которого шёл аромат яблок и корицы, в другой — банка варенья, тёмного, густого, как кровь.

На кухонном столе она развернула полотенце. Пирог был огромным — такой пекут только для тех, кого хотят накормить досыта. Золотистая корочка, присыпанная сахаром, через которую местами проступали тёплые янтарные бока яблок. Эрин отломила кусочек пальцами — обожглась, но не пожалела. Мякоть таяла на языке, сладкая, с кислинкой, и в ней чувствовалась рука, которая месила тесто с любовью.

Варенье она открыла сразу. Ежевичное, густое, почти чёрное. Ложка входила в него с трудом, оставляя за собой бороздки, которые медленно заполнялись соком. Эрин макнула палец — и прикрыла глаза. Лето. Ежевика пахла летом, которого у неё не было.

Она поставила чайник. Пока грелась вода, обвела взглядом комнату — и на полке, за старым фарфоровым петухом с отбитым хвостом, заметила книгу.

Твёрдая обложка, потёртая, с выцветшими буквами. «Sense and Sensibility» — Jane Austen. Эрин вытащила её осторожно, как вынимают старую фотографию из альбома. Страницы пожелтели, некоторые были заложены сухими цветами. На титульном листе чьим-то детским почерком было выведено: «Бриджит О’Коннор, 1987 год. Мама, я выучу английский, обещаю!»

Мама когда-то учила английский. Ирландский был её родным, а английский — вторым. Эрин вдруг поняла, что никогда не слышала, как мать говорит на гэльском. Ни разу. Филипп запрещал — «не тащи сюда свою деревенщину».

Она села к столу, налила чай в кружку с надписью «Dublin’s best mum». Отрезала кусок пирога, намазала его толстым слоем варенья. Открыла книгу на первой странице и начала читать.

За окном моросил дождь. В печи потрескивали дрова — те самые, которые наколол незнакомец вчера утром. Огонь отбрасывал на стены танцующие тени, и Эрин читала медленно, смакуя каждое предложение, будто Джейн Остин писала именно для неё, именно сейчас, именно здесь.

Она читала о сёстрах Дэшвуд — о благоразумной Элинор и пылкой Марианне, — и вдруг поняла, что обе они живут в ней. Та, которая убежала посреди ночи, не оглядываясь, — это была Марианна. А та, которая сейчас сидит у огня с кружкой чая и не плачет, хотя могла бы, — это Элинор.

Варенье липло к пальцам. Чай остыл, и она подогрела его, поставив кружку на край печи. Пирог уменьшался кусок за куском, и Эрин не могла остановиться — не от голода, а от ощущения, что этот пирог, это варенье, эта старая книга и шум дождя за окном складываются во что-то целое. Во что-то, чего у неё никогда не было. Дом.

Она дочитала до того места, где Марианна в первый раз встречает Уиллоуби, и закрыла книгу на середине главы — чтобы оставить сладость ожидания на завтра. Погасила лампу. Оставила только огонь в печи.

И сидела в темноте, чувствуя вкус ежевики на губах и твёрдую обложку под ладонью.

За стеной, в ночи, кто-то невидимый — возможно, море, возможно, ветер, возможно, сама земля Гленмаллура — шептал ей старые-старые истории. О женщинах, которые уезжали и возвращались. О домах, которые ждали. О яблочных пирогах, которые пекут не для того, чтобы накормить, а для того, чтобы сказать: «Ты не одна».

Эрин легла, укрылась шерстяным одеялом и долго смотрела на пляшущие на потолке отсветы пламени. И перед сном, уже проваливаясь в дремоту, она подумала: «Может быть, здесь можно остаться».

Дождь за окном пошёл тише. И ей показалось — или где-то очень далеко, у самого горизонта, кто-то тоже колол дрова? Тук. Тук. Тук.

Но она уже не боялась.

Глава пятая. Сумка у порога

Она проснулась оттого, что солнце било прямо в лицо — сквозь кружево, сквозь чистое стекло, сквозь сон, в котором она плыла по морю и не могла надышаться. Эрин открыла глаза и несколько секунд просто лежала, глядя в потолок. Сегодня она чувствовала себя иначе. Не как беглянка и жертва. Как человек, у которого есть утро и нет причин прятаться под одеялом.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.