Натали Вайткэт – Дом у моря (страница 3)

Вторая мысль: местный. Шеймус говорил, что Гленмаллур маленький. Может, сосед? Но она не видела соседей. Вокруг были только пустые дома.

Тук-тук-тук.

Звук не прекращался. Эрин снова выглянула — теперь осторожнее, через щель между кружевом и рамой. Незнакомец перевернул пенёк, поставил его и топор снова вошёл в дерево с глухим, сочным звуком. Осколки разлетались в стороны. Он работал быстро, но без спешки — как человек, который делает это каждый день и не видит в этом ничего особенного.

Эрин заметила, что рядом с дубом уже выросла аккуратная поленница. Ровные, одинаковые чурки лежали друг на друге, как солдаты в строю. А он всё колол и колол. Не глядя по сторонам. Не поднимая головы.

И это пугало её больше всего.

Она не знала, сколько простояла так — прижавшись спиной к холодной стене, сжимая в кулаке край кружевной занавески. Минуту? Пять? Полчаса? Звук топора вбивался в сознание, как заклинание: здесь есть кто-то ещё. Ты не одна. Тебя нашли.

А потом стук прекратился.

Тишина ударила по ушам сильнее, чем любой шум. Эрин затаила дыхание. Она слышала, как за окном скрипнула гравийная дорожка — шаги. Тяжёлые, уверенные. Удаляющиеся. Хлопнула калитка. И всё.

Она ждала. Пять минут. Десять. Пятнадцать.

Потом медленно, всё ещё боясь, что он вернётся, подошла к окну и выглянула.

Двор был пуст. Только старый дуб, поленница и разбросанная по траве щепа. Незнакомец ушёл так же тихо, как и появился.

Эрин не выходила из дома ещё два часа. Она сидела на кровати, поджав ноги, и смотрела на дверь. В голове крутились одни и те же вопросы: кто? зачем? почему он не постучал? почему не спросил разрешения? Она перебирала все возможные объяснения, и ни одно не казалось убедительным.

В конце концов, голод и любопытство пересилили страх. Она натянула джинсы, застегнула куртку до самого горла и вышла.

Утро было холодным, но солнечным. Трава блестела от росы, и в воздухе пахло мокрой корой и свежей древесиной. Эрин подошла к поленнице, как подходят к месту преступления — осторожно, с замиранием сердца.

Дрова были наколоты идеально.

Не кое-как, как сделал бы торопливый человек, а с толком, с расстановкой. Толстые поленья для долгого горения, тонкие — для растопки. Сложены в две ровные поленницы, одна к одной, даже щепки подобраны и сложены в отдельную кучу — на розжиг.

Эрин обвела взглядом двор. Пень, на котором кололи, был старым, трухлявым с краёв — его явно не вчера притащили.

Она оглянулась на дом, потом на дорогу, потом снова на дрова. И вдруг ей стало не страшно — странно. Будто она прочитала первую страницу книги, где автор намеренно не называет имени героя.

— Спасибо, — сказала она тихо, в никуда. Ветер унёс слово и разбил его о камни.

Весь день она провела в странном состоянии — между страхом и удивлением. Дрова лежали у крыльца, и это был факт. Факт, который не объяснить ни случайностью, ни ошибкой. Кто-то знал, что она здесь. Кто-то решил помочь. Но не показался. Не назвал себя.

Обед она съела без аппетита — остатки вчерашней пасты, разогретые на печи. Мыслями была не здесь. Прислушивалась к каждому шороху за окном, но Гленмаллур молчал. Только чайки, только ветер, только далёкий, ровный шум прибоя.

К трем часам Эрин поняла, что больше не может сидеть в четырёх стенах. Страх превратился в тяжесть, а тяжесть — в усталость от самой себя. Она накинула куртку, сунула ноги в резиновые сапоги, которые нашла в сенях (великоваты, но лучше, чем кроссовки) и пошла к морю.

Тропинка вилась между холмами, поросшими жёсткой, колючей травой, которая пахла йодом и солью. Эрин шла и дышала — сначала часто, потом глубже, потом так, будто пробовала воздух на вкус. Он был солоноватым, холодным, живым.

Она вышла на берег внезапно — как будто мир развернулся и показал своё главное лицо.

Море было серым.

Не грязно-серым, не мутным, а благородным, стальным, с прожилками белой пены, которые тянулись к берегу, как кружева. Волны накатывали медленно, тяжело, вздыхали и отступали, оставляя на мокром песке блестящую, как ртуть, плёнку. Горизонт тонул в дымке, и казалось, что вода и небо слились там, где кончается земля и начинается бесконечность.

Эрин сняла сапоги. Босиком ступила на влажный песок, и холод обжёг ступни — но это было приятно, по-настоящему, не как лондонский холод, от которого хочется сжаться, а как холод, который заставляет проснуться.

Она подошла к воде почти вплотную. Волна лизнула её пальцы, и Эрин вздрогнула. Солёные брызги попали на губы, и она почувствовала вкус — резкий, свежий, чистый. Такой вкус бывает только у настоящей свободы. Не выдуманной, не книжной, а той, которая обжигает и отрезвляет одновременно.

Она стояла на краю Атлантики, и плечи её наконец начали расслабляться.

Эрин закрыла глаза. Сделала медленный вдох — носом, полной грудью, так, что рёбра раздвинулись. И выдохнула. Вместе с выдохом из неё выходило всё: запах одеколона Филиппа, чувство липкого страха, бессонные ночи, когда она лежала с открытыми глазами и слушала, не скрипнет ли дверь. Выходило, растворялось в солёном воздухе, уносилось волнами к Исландии, к Гренландии, к чёрту на кулички.

Она открыла глаза.

Море смотрело на неё тысячей бликов. И в этом взгляде не было ни жалости, ни угрозы. Только равнодушная, величественная красота, которая не требует ничего взамен.

Эрин вдруг представила, как раздевается, оставляет куртку, джинсы, свитер на песке и идёт в воду. Как холод сжимает грудь, как ноги отрываются от дна, и она плывёт — не к берегу, не к горизонту, а просто в никуда. В ту сторону, где нет домогательств, нет похорон. Где есть только вода, небо и её собственное тело, которое наконец-то перестало быть чьей-то одержимостью.

Она почти сделала шаг. Почти.

Но что-то остановило её. Может быть, голос разума. Может быть, память о матери, которая всегда говорила: «Северное море не прощает глупцов». А может быть, просто холод — тот самый, который сначала бодрит, а потом высасывает силы, оставляя после себя синие губы и дрожь, которую не унять.

Эрин отошла на шаг назад, потом на два. Села на песок, обхватив колени руками. Волны накатывали на её ступни, лизали щиколотки, убегали, возвращались снова. Ритм. Как стук топора. Но другой — мягче, древнее, женский. Море дышало, и Эрин дышала в такт.

Она смотрела на горизонт, и постепенно её плечи опустились, челюсть разжалась, лоб разгладился. Она не думала о дровах. Не думала о незнакомце. Не думала о завтрашнем дне. Она просто сидела на краю мира, чувствовала солёный вкус на губах и знала, что когда-нибудь — не сегодня, не завтра, но когда-нибудь — она всё-таки войдёт в эту воду. Не чтобы умереть. Чтобы родиться заново.

Солнце клонилось к закату, окрашивая море в медь и ртуть. Эрин поднялась, отряхнула песок с ладоней и пошла обратно в Гленмаллур. У крыльца её ждала поленница. Чужая работа. Чужой подарок.

Она занесла охапку дров в дом, растопила печь и долго сидела у огня, глядя, как пламя лижет чугун. И когда за окном окончательно стемнело, она прошептала в темноту:

— Кто бы ты ни был… спасибо.

Ветер за окном, казалось, изменил направление. Или ей просто почудилось.

Глава четвёртая. Яблочный пирог и твёрдая обложка

На следующий день дождь вернулся. Мягкий, здешний — он шуршал по крыше, как пальцами по столу, и делал мир за окном акварельным, размытым, почти нереальным. Эрин сидела у печи с кружкой чая, смотрела на огонь и позволяла себе ничего не делать. Впервые за долгое время — ничего. Ничего не планировать, не бояться, не притворяться.

Стук в дверь заставил её подскочить.

Кружка дрогнула в руке, чай плеснулся на колено — горячо, но терпимо. Эрин замерла, прислушиваясь. Стук повторился: уверенный, но не громкий. Вежливый. Так стучатся люди, которые не боятся, что им не откроют.

Она подошла к двери, зачем-то поправила волосы, провела ладонью по свитеру — и открыла.

На пороге стояла женщина.

Пятьдесят, на вид — может, чуть больше, но то, как она держалась, выдавало в ней ту самую ирландскую породу, которая не стареет, а только крепнет, как старый дуб. Лицо у неё было доброе — настоящей, когда морщинки вокруг глаз складываются в лучики не от солнца только, а от привычки улыбаться. Глаза — тёмные, почти чёрные, быстрые и внимательные. В них читалось всё: и любопытство, и участие, и такт, который не позволит задать лишний вопрос.

В руках женщина держала тарелку, накрытую льняным полотенцем, и маленькую банку, перевязанную бечёвкой.

— Здравствуй, — сказала она голосом, в котором угадывался густой ирландский акцент, похожий на тёплое молоко. — Ты, наверное, Эрин. Я — Мойра. Мойра Доннелли. Живу в полумиле отсюда, по дороге к маяку. Шеймус сказал мне, что ты приехала. Думала, загляну попозже, но — — она чуть приподняла тарелку, — пирог не ждёт. Яблочный. И варенье — ежевичное, моё. У нас тут ежевика бешеная растёт, не знаешь, куда её девать.

Она улыбнулась, и морщинки у глаз собрались в те самые лучики.

Эрин стояла, глупо открыв рот, и не знала, что сказать. В Лондоне соседи не приносят пироги. В Лондоне соседи делают вид, что не слышат твоих криков за стеной.

— Я… спасибо, — выдавила она. — Огромное спасибо. Вы не хотите зайти? У меня есть чай. Правда, только пакетированный, но…