Натали Вайткэт – Дом у моря (страница 1)
Натали Вайткэт
Дом у моря
Глава первая. Дорога на запад
Автобус казался ей последним убежищем.
За мокрым стеклом плыла Ирландия — та, которую показывают в открытках: бесконечные поля, разорванные серыми каменными стенами, овцы, сгорбившиеся под дождём, и небо такое низкое, что, кажется, его можно достать рукой. Эрин прижалась лбом к холодному стеклу и почувствовала, как вибрация колёс пересчитывает позвонки. Внутри, под рёбрами, ещё пульсировал тот ужас — тягучий, как смола, — от которого невозможно отдышаться.
Она закрыла глаза и сразу всё вернулось.
Коридор в большом лондонском доме, приглушённый свет бра, ковёр толщиной в палец, заглушающий шаги. Она вышла из своей спальни в два часа ночи, босиком, с рюкзаком, набитым самым необходимым. И замерла. Из-за двери отчима доносился его храп — прерывистый, с присвистом. Филипп. Она больше никогда не назовёт его «отцом». Он перестал им быть в ту ночь, когда, проводив мать на химиотерапию, вернулся пьяным и долго стоял под её дверью, шепча: «Ты так похожа на неё, Эрин. Так похожа».
Тогда ей было шестнадцать. Мать умрёт через четыре месяца. А Филипп станет ждать ещё полгода — ровно столько, сколько требовалось, чтобы закончились формальные соболезнования и сочувственные взгляды соседей.
А потом началось.
Сначала долгие взгляды за ужином. Потом случайные прикосновения, когда он якобы тянулся за солью. «Ты носишь её халат, Эрин. Это трогательно». Потом он начал заходить в ванную, когда она мылась, — «забыл» постучать. Она закрывалась на щеколду, даже когда нужно было просто почистить зубы. Слуги слепые и глухие в этом доме. Они не видят ничего из-за большой оплаты своих услуг.
А сегодня — сегодня она услышала, как он говорит по телефону с каким-то своим партнёром по бизнесу. Голос был пьяным, расслабленным, почти весёлым: «Сегодня вечером, Джефф. Решу вопрос с этой маленькой… ну ты понял. Она уже взрослая. Пора брать своё».
Эрин не стала ждать. У неё был рюкзак, небольшие сбережения, которые Филипп не нашёл (она держала их в старой коробке из-под обуви, в гараже, среди вещей, которые «жалко выбросить»). Она спустилась по чёрной лестнице, обошла камеры по дуге двора (он и не догадывался, что она знала слепые зоны), затем обошла охрану и к трём утра уже сидела в такси до аэропорта Лутон.
Первый рейс до Дублина. Потом автобус до Лимерика. Потом ещё автобус — местный, дребезжащий, пахнущий псиной и старым табаком, который везёт её в Богом забытую деревню с названием Гленмаллур.
Она открыла глаза.
В окне отражалась её собственное лицо — бледное, с синими тенями под глазами. Эрин знала, что красива. Мать говорила ей об этом с гордостью и тревогой: «Ты у меня как лебедь. Только смотри, чтоб никто крылья не обломал, как мне». У неё были густые тёмные волосы, которые сейчас свалялись в дорожный пучок, и глаза необыкновенного цвета — синие, как исландский лёд, как те глубины, куда не проникает солнечный свет. Мужчины в Лондоне оглядывались на неё на улице. Филипп тоже оглядывался. Теперь этот взгляд она чувствовала кожей, как ожог.
Автобус чихнул на ухабе и остановился. Водитель, пожилой ирландец с лицом, похожим на печёное яблоко, обернулся и сказал:
— Гленмаллур, мисс. Дальше только пешком.
Эрин поднялась. Ноги были ватными — она не спала больше тридцати часов. Рюкзак потянул плечи вниз, и она на секунду представила себя со стороны: хрупкая девчонка, одна, на пустынной дороге, в чужой стране, где идёт дождь. Но дождь был лучше, чем Филипп.
— Спасибо, — сказала она, и голос прозвучал чужим, осипшим.
Она вышла.
Автобус уехал, оставив после себя запах солярки и тишину. Такую тишину Эрин не слышала никогда. В Лондоне всегда был гул — машин, поездов, голосов, телевизора, который Филипп включал на полную, чтобы заглушить собственные мысли. А здесь не было ничего. Только ветер, который гнал по пустой дороге обрывки тумана, и где-то далеко — крик птицы, похожий на детский плач.
Эрин достала из кармана куртки скомканный листок. Бабушка написала этот адрес два года назад, перед самой смертью. «Дом твоей прабабки, Эрин. На случай, если станет совсем некуда идти. Ключ под третьим камнем от крыльца, с левой стороны». Бабушка знала. Или догадывалась? Или просто все женщины в их роду носили в себе это предчувствие — что однажды придётся бежать.
Дорога уходила вниз, к морю. В сумерках Эрин разглядела несколько старых каменных домов с заколоченными окнами, ржавый остов трактора, заросший иван-чаем, и маленькую белую церковь без колокольни. Гленмаллур был мёртв. Живые уехали отсюда лет тридцать назад, оставив камни и ветру договариваться друг с другом.
Она пошла вниз, считая шаги. Сто семнадцать до первого поворота. Ещё тридцать до калитки, заросшей шиповником. И вот — дом.
Он оказался меньше, чем она представляла. Одноэтажный, сложенный из серого камня, с крышей, поросшей зелёным мхом, похожим на бархат. Два окна смотрели на дорогу слепыми стёклами — грязными, но целыми. Крыльцо просело, и ступенька хрустнула под ногой, как кость.
Эрин опустилась на корточки слева от крыльца. Третий камень. Тяжёлый, заросший мхом. Она поддела его ногтями, поцарапала палец — и нащупала холодный металл. Старый чугунный ключ с круглой головкой.
Руки дрожали, когда она вставляла его в замок. Замок щёлкнул неохотно, словно просыпаясь после долгой спячки. Дверь со скрипом отворилась внутрь, и на Эрин пахнуло запахом сухой травы, старой древесины и ещё чего-то — сладковатого, как мёд. Она не сразу поняла, что это пахнет прошлым. Тем прошлым, где ещё была жива мать, а бабушка пекла ирландские скоуны и называла её «мой маленький свет».
Внутри было темно. Эрин нащупала выключатель — и, к удивлению, лампочка под потолком загорелась. Тускло, накалённая нить едва тлела, но этого хватило, чтобы увидеть маленькую комнату: небольшая печь, стол, два стула, кровать под шерстяным одеялом, на стене — распятие и старая фотография девушки в белом платье, стоящей у того самого моря, которое сейчас шумело за холмом.
Эрин скинула рюкзак на пол. Села на кровать. Пружины жалобно скрипнули, и этот звук вдруг показался ей самым честным звуком за последние полгода.
Она не плакала. Она смотрела на свои руки — грязные, с обломанными ногтями, с царапиной от камня — и думала: «Я сделала это. Я ушла».
А потом ветер за окном изменил направление, и до неё донёсся далёкий шум прибоя. Море было где-то рядом. Эрин легла, не раздеваясь, натянула одеяло до подбородка и закрыла глаза. Перед тем как провалиться в сон без сновидений, она успела подумать только одно:
«Здесь он меня не найдёт».
Но где-то в глубине, там, где кончалась надежда и начиналась правда, тихий голос шепнул: «Найдёт».
Дождь забарабанил по крыше сильнее. Автобус, увозивший её из мира, уже давно скрылся за поворотом, и в Гленмаллуре не осталось никого, кроме ветра, камней и девушки с глазами цвета северного льда.
Глава вторая. Утро в Гленмаллуре
Она проснулась от света.
Солнце пробивалось сквозь грязные стёкла и ложилось на пол золотыми прямоугольниками — такими яркими, что Эрин зажмурилась. Сначала она не поняла, где находится. Жёсткая кровать, запах сырости, тишина, от которой звенит в ушах. А потом всё вернулось: автобус, дождь, ключ под камнем. И то, что было до. И то, что она сбежала.
Эрин села, и одеяло сползло на колени. Она была в джинсах и тонком свитере — так и уснула, не раздеваясь. Тело ломило, шея затекла, но внутри впервые за много месяцев не было той ледяной тяжести. Словно она выплюнула камень, который носила под языком.
Она встала и подошла к окну.
Гленмаллур при дневном свете оказался совсем другим. Не мрачным — сонным. Дорога вилась к морю, и море сияло на горизонте полоской расплавленного серебра. Ветер утих, и только чайки кружили над пустыми полями, выкрикивая что-то хриплое, похожее на смех. Домики напротив стояли с закрытыми ставнями — кто-то уехал насовсем, кто-то — до лета. Эрин вдруг почувствовала себя последним человеком на земле. И это чувство совсем не пугало. Ей давно хотелось побыть наедине с собой.
— Нужно привести это место в порядок, — сказала она вслух. Голос в пустой комнате прозвучал странно, но уверенно.
Она нашла ведро под раковиной. Тряпку — в шкафчике, рядом с засохшим куском мыла, которое пахло дёгтем и овсом. Воды в кране не было — только ржавый скрип и глухое бульканье. Но за домом Эрин обнаружила старую колонку, заросшую крапивой. Пришлось повозиться, но рычаг поддался, и из носика хлынула ледяная, чистая, пахнущая железом вода. Она набрала полное ведро, расплескав половину на джинсы, и понесла в дом.
Два часа уборки превратились в ритуал.
Она выскребла печь от золы, которой там было — сантиметра три. Протёрла стол, подоконники, полки. Собрала паутину с углов — пауки сбежали недовольные, раскачиваясь на нитях. Вымыла окна, и в дом хлынул свет, такой щедрый, что Эрин зажмурилась и улыбнулась. Она не помнила, когда улыбалась в последний раз. Кажется, ещё при маме.
Нашлись и дрова — под навесом сзади, аккуратно сложенные и прикрытые брезентом. Дедов запас, или бабушкин. Эрин принесла охапку, растопила печь. Огонь занялся не сразу — пришлось повозиться, но когда жар наконец охватил чугунную дверцу, комната наполнилась теплом, которого не хватало даже в лондонском доме с его центральным отоплением.