Натали Рош – Трактир «У последнего героя» (страница 2)

Наконечник молчал. Металл вообще неразговорчив.

Грег откинулся на спинку стула и прикрыл глаза. И память, только этого и ждавшая, навалилась на него теплой волной, утягивая на двадцать лет назад.

...Им было по двадцать. Ну, может, чуть больше — герои врут о возрасте так же часто, как о количестве спасенных принцесс. Грег Сокрушитель Черепов и Тео по прозвищу Светлый шли через Гиблую Топь. Тео прозвали Светлым не за цвет волос — они у него были темные, вечно лохматые, — а за идиотскую привычку улыбаться даже тогда, когда ситуация была, мягко говоря, дерьмовой. А в Гиблой Топи ситуация была именно такой примерно всегда.

— Грег, — говорил Тео, перепрыгивая через очередную ядовитую лужу, — ты когда-нибудь задумывался, что вот эти вот все наши подвиги — они же бессмысленны?

— Задумывался, — бурчал Грег, вытаскивая сапог из трясины. — Но мне платят, а это лучше, чем пахать землю.

— Мы же живем, Грег! — Тео остановился посреди тропы, раскинул руки и закружился на месте, как ребенок, впервые увидевший снег. — Мы дышим этим гнилым воздухом, мы видим это серое небо, мы слышим, как квакают жабы-переростки! И это — чудо! Каждое мгновение — чудо! А мы его тратим на то, чтобы кого-то убивать!

— Убивать некромантов — это не «кого-то», — резонно заметил Грег. — Это социально одобряемое мероприятие.

Тео расхохотался. Смех у него был как горный ручей — светлый, быстрый, совершенно неуместный посреди болота.

— Социально одобряемое! — повторил он. — Ты прелесть, Грег. Знаешь, когда всё это закончится, я открою трактир. Честное слово. Маленький такой трактир на перекрестке. И буду сидеть там, слушать чужие истории и никого не стану убивать.

— Ты? Трактирщик? — Грег фыркнул. — Ты же эль от вина не отличаешь.

— Научусь! — глаза Тео горели. — Или найму кого-нибудь. Главное — не убивать, понимаешь?

Грег тогда не понял. Он понял позже.

Потом они дошли до башни. Прорубились через орды скелетов (Тео при этом умудрялся извиняться перед каждым: «Прости, дружище, ничего личного, кости потом соберем, честное слово!»). Добрались до тронного зала, где сидел Некромант — старый, усталый, с глазами, полными бесконечной, вселенской скуки.

— Наконец-то, — сказал Некромант, увидев их. — Я вас ждал. Честно говоря, уже надоело.

Он не стал сражаться. Он просто встал с трона, отряхнул мантию и сказал:

— Башня не терпит пустоты. Убьете меня — кто-то из вас займет мое место. Это древнее правило, не я его придумал. Я устал, я хочу на покой. Так что решайте, мальчики: кто останется здесь, а кто пойдет дальше.

И Грег, не раздумывая ни секунды, выхватил лук.

Он до сих пор помнил лицо Тео в тот миг. Не боль, не страх — удивление. Будто он никак не ожидал, что лучший друг выстрелит ему в грудь. Стрела вошла точно под ключицу. Не смертельно — Грег умел стрелять. Достаточно, чтобы парализовать, обездвижить, оставить.

— Прости, — сказал Грег, опуская лук. — Но ты сам говорил: трактир, а не убийства. У тебя получится лучше.

Он повернулся и пошел прочь. За спиной кричал Тео — не от боли, от ярости: «Грег, ты сволочь! Грег, вернись! Грег, я тебя убью! Грег... Грег, пожалуйста...»

Последнее слово он услышал уже на лестнице. «Пожалуйста». И это «пожалуйста» преследовало его двадцать лет, три месяца и четыре дня.

Грег открыл глаза. Свеча почти догорела. За окном по-прежнему висела луна — равнодушная ко всему, как старая монета. Наконечник стрелы лежал на стойке и, казалось, слегка светился изнутри зеленоватым светом.

— Ты знаешь, — сказал Грег, обращаясь то ли к наконечнику, то ли к самому себе, — я ведь действительно открыл трактир. Как он и хотел. Только он должен был стоять за этой стойкой, а не я. Он бы улыбался каждому посетителю, он бы помнил имена всех бардов и огров, он бы изобрел какой-нибудь фирменный коктейль «Улыбка Тео» и разбогател. А я... я сижу тут, как вор, занявший чужое место, и пытаюсь... пытаюсь...

Он не закончил. Слова застряли в горле, как кость.

В этот момент тень в углу — та самая, что сгущалась с самого вечера, — шевельнулась. Отделилась от стены. Сделала шаг вперед. Другой. И у стойки снова возникла фигура в капюшоне — высокая, статная, с пустотой вместо лица.

— Двадцать лет, три месяца и четыре дня, — прошелестел голос. Бесплотный, как ветер над болотом, и такой же тоскливый. — Ровно столько, сколько ты держал эту стрелу. Ровно столько, сколько я ждал.

— Ты не он, — сказал Грег. — Ты тень. Ты даже не призрак. Ты — функция. Башня говорит через тебя.

— Башня говорит через меня, — согласилась фигура. — Но чувствую я — сам. Ты не представляешь, Грег, каково это — сидеть в башне двадцать лет без лица, без имени, без права умереть.

— Представляю, — ответил трактирщик. — Я представляю это каждый проклятый день.

Он встал со стула. Колено привычно заныло — к перемене погоды, не иначе.

— Зачем ты пришел? Хочешь, чтобы я занял твое место? Освободил тебя?

— Хочу, — прошелестела тень. — Но не только. Я хочу спросить: ты счастлив, Грег? За эти двадцать лет — ты был счастлив хоть раз?

Вопрос повис в воздухе, как дым. Грег открыл рот, чтобы ответить привычной шуткой, отмашкой, чем-то вроде «конечно, я же трактирщик, а не герой, у нас профсоюз и скидки на эль». Но слова не шли. Потому что врать тени лучшего друга — это даже для него было слишком.

— Я... — начал он и замолчал.

Тень ждала.

— Я не знаю, — наконец сказал Грег. — Я не думал об этом. Я просто... жил. День за днем. Эль за элем. История за историей. Иногда — как вчера, с этим огром и его капустой — мне казалось, что я нашел смысл. Иногда — как сегодня — мне кажется, что я последняя сволочь в этом мире, и никакой трактир этого не искупит.

Тень слегка колыхнулась. Если бы у нее было лицо, Грег мог бы поклясться, что она улыбнулась.

— Значит, ты жив, — сказала она. — Это хорошо. Живые должны мучиться. Мертвым это уже не нужно.

Она отступила на шаг, сливаясь с темнотой.

— Подожди! — Грег шагнул вперед, забыв про больное колено. — Тео! Что мне делать? Как мне... как мне искупить?

Тень почти исчезла, но ее голос донесся уже из ниоткуда:

— Ты уже искупаешь. Каждым днем. Каждым огром. Каждым неудобным стулом. Трактир «У последнего героя» — это не наказание, Грег. Это — твое искупление. Продолжай.

Бард в углу перевернулся на другой бок и пробормотал: «Искупление... искривление... откровение... Рифма!»

Грег постоял еще минуту, глядя в темноту. Потом взял наконечник стрелы, поцеловал его — чего не делал ни разу за двадцать лет — и убрал обратно в шкатулку.

— Продолжу, — сказал он вслух. — Куда я денусь.

За окном начинался рассвет. Где-то в Гиблой Топи жабы заводили свою бесконечную песню. Где-то в башне без окон фигура в капюшоне стояла у алтаря, и пустота на месте лица чуть-чуть, едва заметно, теплела.

А в трактире «У последнего героя» начинался новый день. И нужно было месить тесто для пирогов.

Глава 3. Похмелье совести и завтрак для героев

Утро в трактир «У последнего героя» входило не решительным шагом, а бочком, словно извиняясь за вчерашнее. Солнечный луч, пробравшийся сквозь мутноватое оконце, был робок и нетороплив — он долго обнюхивал пылинки в воздухе, прежде чем осмелиться упасть на стойку, где спал Грег.

Спал — громко сказано. Он дремал, положив голову на руки, и даже во сне лицо его сохраняло выражение человека, который всю ночь разговаривал с покойниками, а теперь вынужден составлять им опись имущества. Рядом стояла пустая кружка из-под «Забвения долгов» и нетронутая — та самая, что он наливал для тени.

Бард проснулся первым. Он сел на своих циновках, потянулся с грациозным хрустом всех позвонков и оглядел зал свежим взглядом. Заметил спящего трактирщика, пустую кружку напротив и присвистнул.

— Ого, — сказал он с пониманием, которое бывает только у людей, знакомых с утренним раскаянием не понаслышке. — Кажется, у кого-то была ночь откровений. Бедняга. Знаю я эти ночи. После них рифмуешь «кровь» и «любовь», а это дно.

Он на цыпочках, стараясь не шуметь (получалось плохо — эльфы вообще не приспособлены к скрытности в быту), подошел к стойке. Снял с крючка фартук Грега, повязал поверх своей расшитой туники, закатал рукава и направился к плите.

Готовить он не умел. Но искусство, как известно, это на девяносто процентов наглость, а наглости эльфу было не занимать.

Через полчаса Грега разбудил запах. Запах был... специфический. Он напоминал одновременно подгоревший сыр, корицу, мускатный орех и чьи-то оправданные опасения.

Трактирщик поднял голову, поморщился от боли в шее (спать на стойке — удовольствие для юных героев, а не для сорокалетних трактирщиков с букетом хронических травм) и увидел эльфа с кулинарной лопаткой.

— Ты что делаешь? — хрипло спросил он.

— Готовлю завтрак! — радостно сообщил бард. — Это, правда, планировался омлет, но, кажется, я изобрел новый вид строительного раствора. Ничего, сейчас добавим базилик, и будет шедевр!

Грег хотел было рявкнуть, что базилик не спасет строительный раствор, но потом посмотрел на эльфа — на его перепачканный мукой нос, на восторженные глаза, на то, как старательно он пытается перевернуть лопаткой нечто безнадежно пригоревшее... И вспомнил Тео. Тот тоже не умел готовить. И тоже улыбался, когда пытался.

— Базилик в банке с надписью «Не базилик», — сказал Грег устало, без злости. — А то, что ты сыпал до этого, — это корица. Омлет с корицей. Гениально. Ты только что изобрел блюдо, которое вызовет гастрономическую депрессию у целого поколения.