Натали Рош – Трактир «У последнего героя» (страница 1)

Натали Рош

Трактир «У последнего героя»

Глава 1. О пользе неудобных стульев

Трактир «У последнего героя» стоял на перекрестке дорог, ведущих в никуда. Добраться до него можно было, только если ты окончательно заблудился или отчаялся. Собственно, этим сюда и заносило посетителей.

Внутри пахло можжевеловым дымом и свежей выпечкой. За стойкой, протирая кружку с таким видом, будто та была виновата во всех грехах мира, стоял Грег. Мужчина лет сорока с лицом, которое помнило сотни битв, но предпочитало вспоминать только те, которые заканчивались обедом. Когда-то он носил прозвище Грег Сокрушитель Черепов. Теперь же, скосив глаза на ценник с надписью «Скидка на эль после шести скорбных вздохов», он понимал, что жизнь определенно наладилась.

Стулья в трактире были нарочно неудобными. Жесткими, с кривыми ножками. Не из скупости. Просто Грег свято верил: герой, устроившийся с комфортом, теряет хватку и начинает философствовать. А философствующий герой — это убыток: заказывает мало, сидит долго, а потом еще и счет оспаривает, ссылаясь на тщетность бытия.

Дверь скрипнула, впуская запах сырой шерсти и прогоревших рун. Вошел эльф. Вид у него был классический — уши острые, взгляд грустный, как у рыбы, прочитавшей сонет Шекспира. Он сел за стойку, уронил голову на руки и простонал:

— Всё тлен. Искусство умерло.

— Деньги живы, — философски заметил Грег, придвигая кружку. — Плати звонкой монетой, остроухий, и я воскрешу для тебя жареную картошку.

— Вы не понимаете! — эльф вскинул голову. — Я бард. Я ищу рифму к слову «апокалипсис». И не нахожу! Моя муза покинула меня, обчистив карму до нитки.

Грег хмыкнул. Он достал с полки пыльную бутылку с этикеткой «Амброзия. Срок годности: до Сотворения Мира» и плеснул янтарной жидкости в стакан эльфа.

— Не благодари, — трактирщик вытер руки о фартук. — С тебя три медяка за эль.

Эльф сделал глоток и заплакал. Грег отвернулся к окну, за которым ветер гонял пыль веков. Он не любил, когда плачут. Это напоминало ему о временах, когда он сам мог плакать.

В трактире есть правило: мы не лезем в души, мы просто подливаем. Но иногда эль творит чудеса, и душа сама выплескивается через край. И это, пожалуй, была единственная магия, которую Грег до сих пор уважал.

Слухи о трактире Грега разлетались, как запах подгоревшей каши. Поэтому контингент был пестрым. Ближе к вечеру, когда бард уже спал лицом в тарелке, дверь сотряслась от мощного удара, и на пороге возник Огр.

Великан был ростом с хорошую башню, с кожей цвета болотной тины и маленькими глазками, полными вселенской скорби. В руках он держал букетик полевых ромашек. Букетик дрожал.

— Мне нужно излить душу, — прогудел Огр таким голосом, что кружки на полках мелко задребезжали.

— Изливать душу у нас можно только в зале для меланхолии, — строго сказал Грег. — Доплата две монеты.

— У меня нет денег. Я принципиально против товарно-денежных отношений, они калечат ауру, — прогудел Огр и помахал ромашками. — Вот. Это в счет оплаты. Я сам вырастил.

Грег вздохнул. Отказать Огру в просьбе — все равно что попытаться остановить оползень при помощи салфетки. Он махнул рукой в угол, где стояло особенно уродливое кресло, набитое костями дракона (чтобы седалище помнило о бренности жизни).

— Что стряслось, Добрый Малый? — спросил Грег, зная, что Огры ненавидят, когда их называют Добрыми Малыми, и от этого быстрее выкладывают суть.

— Я больше не могу никого есть! — взвыл Огр, и по его щеке скатилась огромная, как слива, слеза. — Вчера я поймал принцессу. Уже и чеснок приготовил, и лавровый лист... А она посмотрела на меня и спросила: «Ты точно в порядке? У тебя такие грустные глаза». И дала мне визитку своего психоаналитика!

Грег крякнул, стараясь сохранить серьезное лицо.

— И что же? — спросил он.

— Я записался на прием! — Огр разрыдался, уткнувшись носом в букетик ромашек. — В среду у меня сеанс. Я чудовище, Грег! Я жалкое, травоядное, рефлексирующее чудовище!

Трактирщик обошел стойку, кряхтя и потирая больное колено. Он похлопал великана по плечу и сказал то, что всегда говорил в таких случаях:

— Знаешь, парень, чудовище — это не биологический вид. Это профессия. А из профессии всегда можно уйти. Попробуй пирог с капустой. Он, конечно, не принцесса, зато хрустит и не выписывает счетов за терапию.

Огр поднял заплаканные глаза. В них зажглась искорка надежды. И в этот момент Грег понял, что трактир снова выполнил свою функцию: спас кого-то от безысходности иронией и вкусным пирогом.

Но где-то глубоко внутри, под слоем житейского цинизма и пыли, зашевелилась старая боль. «А кто спасет тебя, Грег?» — прошептал внутренний голос. Трактирщик загнал его поглубже и налил себе кружку «Забвения долгов». Нет ничего хуже, чем протрезвевшая совесть.

У камина воздух задрожал, и внезапно материализовалась фигура в капюшоне без лица. Посетитель прошелестел:

— Скажи, Грег Сокрушитель Черепов. Что возвращает вкус к жизни, когда ты потерял всё?

Грег вытер руки о фартук, подошел к столу и сел напротив. Старые раны ныли. Он долго смотрел в пустоту под капюшоном, а потом улыбнулся — тепло и чуть грустно.

— Понимаешь... вкус к жизни возвращает не победа. И уж точно не магия. Вкус к жизни возвращает вот этот дурацкий Огр с ромашками, который жрет капусту и боится обидеть психоаналитика. Вкус к жизни — это когда тебя пробирает до слез от того, какие мы все идиоты... и как мы друг друга держим, несмотря ни на что.

Он помолчал и добавил:

— И еще соль. В жизни обязательно должно быть немного соли. Иначе будет слишком пресно.

Посетитель медленно, будто пробуя на ощупь мир, взял из солонки щепотку. Посыпал на край стола. А потом исчез, оставив после себя запах скошенной травы и мокрых от дождя дорог.

Грег поднял глаза к потолку.

— Прости меня, старый друг, — прошептал он.

Трактирщик налил две кружки. Одну — себе, вторую — напротив.

— За тех, кто не вернулся, — сказал он в пустоту. — И за тех, кто возвращает нам вкус.

Глава 2. Стрела, которая промахнулась

Ночь накрыла трактир тишиной. Тишина эта была не мертвой, а скорее задумчивой, как старый кот, который притворяется спящим.

Трактир засыпал всегда по-разному. Иногда он затихал мгновенно, будто кто-то щелкал выключателем. Иногда долго кряхтел половицами, вздыхал остывающим камином и перешептывался углями до самого рассвета: это значило, что кому-то из постояльцев не спалось, и трактир, как старая добрая нянька, бодрствовал вместе с ним.

Сегодня трактир не спал.

Огр ушел час назад, унося под мышкой горшочек с капустной рассадой — Грег вручил ему в качестве символа новой травоядной жизни. Уходя, великан обернулся в дверях и спросил:

— Грег, а у тебя самого-то всё в порядке? У тебя глаза... как у меня до капусты.

Грег тогда отмахнулся полотенцем, буркнул что-то про «выдумки». Но сейчас, сидя в одиночестве за стойкой, он вынужден был признать: Огр, при всей своей внешней неотесанности, умел видеть суть. Наверное, в этом и был секрет хороших чудовищ — они чуяли боль, потому что сами состояли из нее.

Бард спал в углу на ворохе тростниковых циновок, свернувшись, как кот, которому снилась сметана. Во сне шептал рифмы. Получалось скверно, но искренне.

Грег смотрел на него почти с нежностью. Почти. Потому что нежность трактирщика — это такая специфическая субстанция: она существует, но проявляется исключительно в подогретом ужине, оставленном на столе, или в лишней порции эля, налитой «за счет заведения» под видом «бракованной партии».

За окном висела круглая желтая луна, как головка сыра, который забыли убрать в погреб. Грег сидел, подперев голову рукой, и смотрел на огонь.

Огонь — хороший собеседник, который никогда не спорит и всегда соглашается. Но сегодня даже он вел себя странно: языки пламени то и дело окрашивались в зеленый, а тени по углам сгущались плотнее обычного. Трактирщик знал этот признак. Так бывает, когда в мир просачивается она. Та, что сильнее магии, старше богов и упрямее налоговой инспекции. Та, с которой он клялся никогда больше не иметь дела. Память.

Грег вздохнул, потер переносицу и достал из-под стойки старую шкатулку. Дерево ее потемнело от времени, петли проржавели, а замок был залит воском — не для того, чтобы никто не открыл, а для того, чтобы он сам лишний раз не совался. Но сегодня был именно такой вечер, когда «лишний раз» становился «самым необходимым».

Воск почти беззвучно поддался. Внутри, на бархатной подушечке, выцветшей до серого, лежал наконечник стрелы. Это был «близнец» стрелы, выпущенной Грегом двадцать лет назад. Как вещественное напоминание…

— Тео, старый друг, — произнес Грег, и собственный голос показался ему чужим. Слишком громким для пустого зала.

Имя прозвучало — и тишина в трактире стала другой. Не задумчивой, как минуту назад, а настороженной, притаившейся. Даже бард перестал бормотать во сне. Даже огонь в камине присел, будто испуганный зверек.

Грег вынул наконечник и положил на стойку. Металл тускло блестел в свете свечи.

— Двадцать лет, — сказал Грег наконечнику. — Двадцать лет, три месяца и четыре дня. Я считал. Считал каждую проклятую годовщину, каждый день рождения, который ты не встретил, каждую зиму, которую ты не пережил. Я даже эль назвал в твою честь. «Светлый». Знаешь, он совершенно не продается. Слишком горький. Но я упрямо варю его раз в год и выпиваю всю партию сам.