Натали Карамель – Битва за сердцееда: Версальский фронт (страница 15)

Капитан де Ларю открыл дверь, пропуская нас внутрь. Его взгляд встретился с моим.

— Мадам… — он начал что-то сказать, но тут же замолчал, бросив осторожный взгляд на стражей у двери. Его лицо было мрачным. — Если что-то… что-то… немедленно зовите. Любым способом.

Он имел в виду не крысу. Он имел в виду их. И Лоррена. Но что он мог сделать против герцога?

— Благодарю, капитан, — прошептала я, зная, что мои слова звучат как насмешка.

Дверь закрылась. Мы остались втроем в комнате. Тишина. Но за дверью теперь стояла не просто охрана. Стояла сама тень Лоррена, его обещание, его неумолимая поступь. Я подошла к окну, отдернула тяжелую портьеру. Сады Версаля тонули в сумерках. Но это не была мирная темнота. Это была тьма, полная невидимых глаз, шепота интриг и шипения змей.

«Жиль и Марк». Их имена звучали как приговор. Они были живым воплощением той дохлой крысы — более страшным, более реальным. Лоррен сбросил маску. Он вышел из тени и открыто заявил свои права. Его «забота» была удавкой на моей шее. Его люди у двери — решеткой на окне моей позолоченной клетки.

Я обернулась, глядя на бледные, испуганные лица Мари и Колетт. Мои девочки. Втянутые в этот кошмар из-за меня.

— Заприте дверь на засов, Мари, — сказала я тихо, хотя знала, что это бесполезно против того, что придет по воле Лоррена. — И… не подходите к окнам.

Света не было. Только сгущающиеся сумерки за окном и холодная, липкая тьма страха внутри. И ощущение, что где-то в этой тьме, наслаждаясь своей силой, скользит змея. И она уже выбрала свою жертву. Игра вступила в самую темную фазу, и теперь ставкой была уже не просто свобода или честь мужа. Ставкой была я сама.

Глава 17: Позолоченный саркофаг

Неделя. Семь дней. Сто шестьдесят восемь часов. Десять тысяч восемьдесят минут. Каждая из них тянулась как смола, тяжелая, липкая, бесконечная. Время внутри этой роскошной ловушки потеряло привычный ход. Оно не текло — оно застыло, как желе, пропитанное страхом и духотой.

Дверь. Главный символ моего нового существования. Не вход и выход, а непроницаемая стена. По одну сторону — я, Мари, Колетт. По другую — Они. Жиль и Марк. Тени Лоррена. Каменные изваяния, которые оживали лишь для того, чтобы преградить путь или принять поднос с едой. Их шаги были беззвучны, их лица — маски. Они не разговаривали. Они наблюдали. Всегда. Даже когда я подходила к запертому окну, мне казалось, что их безликие взгляды проникают сквозь стены, ощупывая меня холодными щупальцами.

Первые часы были самыми страшными. Шок от крысы сменился леденящим осознанием: мы в западне. Настоящей. Захлопнувшейся навсегда. Я металась по комнате, как зверь в клетке, прислушиваясь к каждому звуку за дверью. Каждый стук сердца отдавался в висках предчувствием шагов Лоррена. «В свое время». Эти слова висели в воздухе, ядовитые и неотвратимые.

Потом пришли они. Не Лоррен. Две напудренные фрейлины Дюбарри, с высокомерно поднятыми подбородками.

— Мадам де Виллар, мадам де Дюбарри требует вашего немедленного присутствия! — их голоса были как скрежет ножа по стеклу.

Я рванулась к двери, готовая на все, лишь бы вырваться из этой камеры, даже на унижение у Дюбарри. Но тени у двери сдвинулись, образовав сплошную черную преграду.

— Никто не входит. Никто не выходит. По приказу Его Светлости герцога де Лоррена, — прозвучал плоский, лишенный интонации голос одного из них. Жиля? Марка? Они были неразличимы.

— Но это приказ мадам де Дюбарри! — взвизгнула одна из фрейлин.

— Наш приказ выше, — был ответ. Без угрозы. Просто констатация. Камень. Фрейлины пошипели, поскрипели шелками и удалились. Моя попытка вырваться — а это была попытка вырваться! — провалилась. Герцог был сильнее фаворитки. Или король позволил ему быть сильнее в этом вопросе? Этот вопрос гвоздем засел в мозгу.

На следующий день пришел Ансельм. С пустым подносом. Его лицо было бесстрастно.

— Ваши письменные принадлежности, мадам, — объявил он, даже не глядя на меня. — По распоряжению. Они могут быть… небезопасны.

Он собрал все: перья, чернила, бумагу, даже мои жалкие попытки писем Лео, которые я прятала в шкатулке. Все. Оставив меня безмолвной в прямом и переносном смысле. Теперь я не могла даже излить отчаяние на бумагу. Связь с миром окончательно оборвалась. Только Мари. Хрупкая, ненадежная ниточка.

Мари. Моя храбрая, перепуганная Мари. Теперь она была моим единственным окном в мир. И самым большим источником тревоги. Каждый раз, когда ей разрешали выйти — только в сопровождении одного из Них! — только чтобы дойти до капитана де Ларю и обратно (дальше ее не пускали, это было ясно), я замирала. Боялась, что ее не пустят обратно. Боялась, что с ней что-то случится. Боялась, что Они что-то с ней сделают. Ее возвращение было краткой передышкой, за которой следовал поток шепота:

— Капитан… капитан передает, что он пытается, мадам… Но приказы свыше… — Глаза Мари были полны слез от бессилия. — Он видел тетушку Эгринье издалека… Она выглядела озабоченной, но подойти не смогла… Охрана… — Шепот становился тише, а взгляд бросался на дверь. — Говорят… говорят, герцог де Лоррен часто бывает у короля… Долго… Говорят, мадам де Дюбарри в ярости из-за того случая… но молчит… Говорят… — И тут она замолкала.

Слухи? Правда? Слова застревали в горле от страха перед стражниками, которые могли войти в любой момент. Информация была обрывочной, как крошки со стола, но для меня, умирающей от информационного голода, и они были пищей. Пищей, от которой еще больше тошнило. Лоррен у короля. Долго. Значит, его позиции крепки. Значит, король в курсе моего заточения и одобряет его. Иначе как объяснить, что меня, графиню де Виллар, держат под домашним арестом, как преступницу, по прихоти герцога? Ответ был один: король позволил. Или приказал. Я была разменной монетой в их игре, ценность которой стремительно падала.

Единственным светом — иронично крошечным — были книги. Через несколько дней Ансельм принес стопку томов в темных переплетах.

— От мадам де Ментенон, — сказал он. — С разрешения Его Величества. — Он подчеркнул последние слова. Даже книги были дарованы милостью короля и переданы через его «тень». Читать разрешено. Думать — осторожно. Ментенон пыталась протянуть ниточку. Узкую, как игольное ушко. Я вцепилась в книги. Истории о далеких странах, философские трактаты, стихи. Я читала взахлеб, пытаясь сбежать из Версаля в словах. Но даже строки о свободе обретали горький привкус. Я была птицей, читающей о полете в клетке.

И была еда. Обильная, изысканная, подаваемая с безупречной регулярностью. Супы, дичь, паштеты, версальские сладости — горы сладостей. Как будто нас откармливали. Для чего? Чтобы я была «прелестнее» для Лоррена? Чтобы усугубить унижение — кормить деликатесами в тюрьме? Или это была просто еще одна форма контроля? «Вот твой мир, — говорили эти яства. — Ты можешь есть, спать, читать. Забудь о внешнем мире. Ты здесь навсегда». Каждый кусок давил комом в горле. Мы ели, потому что надо было поддерживать силы. Но радости в этом не было. Только еще одна рутина в аду.

Колетт тихонечко рисовала. На оборотах книжных страниц, на клочках оберточной бумаги от сладостей. Ее рисунки становились все мрачнее: искаженные тени у дверей, огромные крысы с бантами, лица, спрятанные за веерами. Она не говорила почти ничего. Ее страх был глубже, примитивнее. Она знала, что значит мужская жестокость. И теперь она видела ее воплощенной в этих безмолвных стражах и в тени Лоррена.

Ночь была худшим временем. Темнота за окном казалась бесконечной. Темнота в комнате — враждебной. Каждый скрип, каждый шорох за дверью заставлял сердце останавливаться. Он? Пришел ли «его час»? Жиль и Марк не спали. Или спали по очереди, всегда начеку. Их бдительность была абсолютной. Моя тюрьма — непроницаемой.

Неделя. Она не закончилась. Она просто превратилась в вечность. Я сидела у окна, глядя на недоступные сады. Солнце садилось, окрашивая мрамор в кровавые тона. Мари молча убирала остатки ужина — опять недоеденного. Колетт качалась на своей кровати, обхватив колени. За дверью стояли две немые тени.

Я была жива. Меня кормили. Мне давали книги. Но я была мертва для мира. Забыта? Или просто ожидала своей участи в этом позолоченном саркофаге, пока Лоррен и король решали, когда наступит «должное время»? И самое страшное — я даже не знала, что творится за этими стенами. Знает ли Лео? Жив ли он? Борется ли тетушка? Или я уже стерта из памяти, как ненужная запись?

Время текло. Медленно. Неумолимо. В сторону неизвестного часа «Х». И все, что мне оставалось — ждать. Ждать и пытаться не сойти с ума в этой красивой, страшной тишине позолоченного саркофага.

Глава 18: Урок в подземелье

Вечер восьмого дня. Сумерки за окном сгущались в густую, непроглядную фиолетовую муть. Мы сидели в привычной тишине — я угасала в кресле, Колетт бесшумно перебирала карандаши, Мари чинила платье, которое никто не носил. Стражники за дверью были невидимы, но их присутствие впивалось в спину холодными иглами. Каждое мгновение ожидания было пыткой. «В свое время». Эти слова гнили во мне, отравляя воздух.

И вдруг — стук. Не обычный звук подноса. Твердый, уверенный, властный. Удар по дубовой панели, от которого вздрогнули все. Сердце провалилось в бездну.