Натали Абражевич – Дитя чумного края (страница 19)
Он молчал, разглядывая пол.
Ее это лишь разозлило, и она схватила его за ухо, чтоб запрокинуть голову и вынудить смотреть в глаза.
— Смотри, стервец, не думай отворачиваться. Нравится?
Лицо у матери и в самом деле было изможденное, измученное, с мешками под запавшими глазами и усталым взглядом. В неверном свете узкого окошка чудилось, что из под забранных рыбьим хвостом волос на лоб сползал синяк — такая кожа была бледная и жухло синеватая.
Йергерт молчал.
— А знаешь, это почему? — продолжила она. — Да потому что ты, засранец, только добавляешь мне работы. Ты что, решил, что батька твой слишком здоров вернулся — надо хуже сделать? Ты хоть на миг этой пустой башкой, — Вельга отбила ему по виску дробь острыми костяшками, — задумался, сколько работы мне добавишь? Насколько дольше Гертвиг теперь будет на ноги вставать? Или тебе плевать?!
Йергерт сдержался, чтоб не потереть больное место, и старательно косил глазами в пол.
— Смотри сюда! Смотри, засранец, что бывает, если так себя вести. Тебе ведь мало было тело Гертвигу увечить, надо было его доводить — так, чтобы он теперь и день, и ночь видел свои видения, орал и спать всем не давал! Мне от него не отойти, ночами хоть привязывай, чтобы не вскакивал и не кидался на людей, а утром жопу отмывай и всю постель перестилай! Сестре Югетте руку перешиб — и кто за это будет отвечать? Полубезумный Гертвиг? Я?
Она с остервенением толкнула его прочь и прописала звонкую пощечину. Пихнула на кровать, забыв про новое белье, про стену, о какую он ударился, схватила за волосы и взялась тыкать лицом в постель с таким усилием, что если бы не ворох тряпок, перешибла бы и нос, и скулы.
Слюни и сопли вымарали простыни, лишь слезы он сдержал. И, скалясь и скуля, пытался вырваться или хоть упереться, только руки путались в бессчетных простынях.
— Ну хватит! Хватит! — кричал он, и где-то на краю сознания прекрасно понимал, что сорванный надрывный плач по брату Вингарду он не перекречит. — Не смей!
Рванувшись еще раз, он влетел в стену лбом, но все-таки сумел освободиться, отскочил и вжался в угол, пачкая ногами чистое белье.
Вельга дышала тяжело.
— Не сметь? — переспросила она между вдохами.
Йергерт смотрел затравленно и мешкал, только все-таки решился вякнуть:
— Да, не смей!
Она нехорошо прищурилась.
— Отец мой — рыцарь! — еще более тонко и жалко пискнул Йергерт. — Не смей так говорить, как будто он какой-то жалкий идиот. Он рыцарь! И герой! А ты…
— А я?.. — переспросила она вкрадчиво, когда он замолчал.
— А ты — никто, — почти что шепотом договорил мальчишка. — Полусестра. Простая баба. И без крови и без рода, и твоя работа — вытирать тут жопы всем. Ну а отец мой — рыцарь Дома Сорс Геррейн! И я таким же буду рыцарем! И ты должна нас уважать и почитать!
— Ах рыцарем ты будешь! — взвилась Вельга. — Рыцарем! Да хера с два! Я мужа потеряла с этим рыцарством, но сына — не отдам! Не смей, молокосос! И думать позабудь! Ты в Орден попадешь через мой труп, усек?!
— Ты говоришь как еретичка! — пискнул он. — Нас учат, что из-за таких вот малодушных все зло и случается. А я исправлю все, как стану рыцарем! И за отца я отомщу, и каждого еретика убью! Понятно тебе, да?!
Лицом Вельга заледенела. Сжала кулаки, втянула воздух через нос, и крылья его, побелевшие, дрожали.
— Ну хорошо, — произнесла она с обманчивым спокойствием. — Так хочешь сдохнуть? Или как отец закончить? Хорошо! Пошли!
— Куда?!
Она рванулась к нему, запросто сломила слабое сопротивление, стащила Йергерта с кровати. Он кричал и отбивался — безуспешно.
— Куда-куда! Пойдешь повесишь ленту по себе на древо! Хочешь сдохнуть — сам себя похорони!
И она волокла его к двери, словно забыв, что там полно людей. Мальчишка, растерявший смелость, рвался и орал, давясь слезами.
— Не хочу! Я не пойду!
— Пойдешь!
Он завизжал еще пронзительней, рванулся и под треск рвущейся ткани все же высвободился и мигом полетел к двери, лишь краем глаза разглядев, как Вельга оседает на пол и рыдает.
Йерсена бухнула об пол ведерко щелока, и рядом скинула перчатки из дубовой и затертой чуть не насквозь кожи, щетку, тряпки. Вздохнула, поплелась к колодцу за водой.
Брат И́штван проходил здесь, сунув вилку в рот, споткнулся — два зубца воткнулись в небо до упора, насмерть. Кровь растеклась большим пятном и въелась накрепко.
Йергерт воспользовался случаем и подобрал перчатки, сунул их за пояс, скрылся вновь, бесясь, что девка ходит слишком медленно.
Он предпочел бы от души плеснуть ей морду все это ведерко — видел, как слезает кожа и какие жуткие ожоги остаются после щелока — но опасался: по коридору то и дело кто-нибудь сновал. И потому вместо того он терпеливо ждал.
Одно он знал наверняка: она поплатится. И за отца, больного и увечного, и за усталую, озлившуюся мать. Пусть это недостаточная плата за страдания его семьи, но это что-то, а со временем он отомстит и беспощаднее. В конце концов, орденским братьям ведь положено карать еретиков. Особенно таких жестоких и прогнивших, как родившиеся в Линденау.
Из-за угла он наблюдал, как девка возвратилась и в недоумении осматривалась, как искала запропавшие куда-то краги, как втянула голову, поняв, что ей влетит за их потерю так же, как и за немытый пол. Как наконец решилась и взялась за щетку, обмакнув ее в ведро едва-едва, чтобы не прикоснуться пальцами…
Дочь проклятого комтурства здесь получала то, что заслужила, и он был собой доволен.
С не меньшим удовольствием он позже видел, как ругалась воспитательница Бри́нья и секла девчонку по и без того красным рукам.
Он предпочел бы делать это сам.
Серое, мутное и неказистое, небо казалось низким до того, что длинные вихрастые клубы дымки тумана с ним сливались, прятали вершины гор. Оттуда эта дымка скатывалась по ущельям, длинными клоками оползала и тянулась вниз; самый проворный из таких клоков лизал Орденский флаг краем белесой поволоки: тот набух и напитался влагой. Нечастые порывы ветра не могли заставить его развеваться, и он сыро щелкал, точно самая простая тряпка.
В такие дни толком не рассветало, света в замке было мало: и в полдень приходилось жечь светильники. Они казались блеклыми и неестественными, не способными прогнать рябящий полумрак; дрожь пламени лишь раздражала своей суетой.
Йерсена волоклась по коридору. Забинтованные руки ныли — и от щелока, и из-за хворостины. Ее так утомила отупляющая боль, что сил придать ей хоть какое-то значение уж не было. Она бездумно шевелила пальцами, не в силах прекратить; от этого боль делалась заметнее, но и сносить ее так было проще.
По вечерам, когда все затихали в детской спаленке, ей, как всегда без сна смотрящей в потолок, порою приходила мысль вот этими вот самыми зудящими руками взять подушку и тихонько ненавистного мальчишку придушить.
Он ей признался. И со спесью тряс перед лицом украденными крагами и заявлял, что девке из еретиков не будут верить, если она обвинит его, поэтому пусть не пытается. Ничто не помешало ему отхлестать ее перчатками по раскрасневшимся щекам, и убежать только тогда, когда глухое эхо донесло чьи-то шаги. Он напоследок заявил, что вот такая еретическая погань должна гнить на Полуострове или сидеть в темнице, где ждут казни те, кого оттуда привезли. И что он сделает все, чтобы она отвечала, как они.
За что ей отвечать, она так и не поняла.
Теперь же подходил к концу второй осенний месяц. Осталось два денька: сегодняшний да завтрашний — и вот уже начнет отсчитываться первая декада третьего. Она дохнет на лужи серебром несмелого и ломкого ледка, сожрет и растворит немногие еще не потерявшиеся краски; останутся лишь ветки, скалы и туманы — армия нечетких силуэтов в светлой пелене, ведомая своим извечным господином — Повелителем Туманных Троп. Вступало в силу его время.
Йерсена попривыкла шнырять меж людей, и шла теперь в общем потоке ловко, хоть и не спешила — не хотелось ей. Ее ждала лишь новая работа, от какой сильнее разболятся руки, и отсрочка — пусть и крошечная — ободряла.
Вдруг показалось, что идущий мимо рыцарь ей особенно знаком — она теперь уже запоминала лица, и, порою, имена. В сумраке пасмурного дня все они делались похожими как братья-близнецы, но только этот чем-то зацепил внимание.
Пока она присматривалась, он небрежно мазнул взглядом и пошел уж было дальше, но вдруг задержался, пригляделся. Ей стало неуютно: она хорошо усвоила, что это не к добру. Безликой тенью, до какой нет дела никому, спокойнее.
Но рыцарь оказался перед ней и заступил дорогу. Она попыталась мимо прошмыгнуть — поймал за руку, и Йерсена ойкнула.
— Ну подожди, куда бежишь.
— Мне нужно сделать все, что приказали, — пискнула она и только после этого узнала голос, вскинула глаза и присмотрелась.
Это мосластое лицо как не узнать? Хоть и без бороды теперь, черты ни с кем не спутать — слишком уж приметные; на скулах еле-еле различались метки Духов.
— Скажешь, брат-рыцарь задержал, — небрежно отмахнулся Кармунд. — Подойди к окну поближе, к свету. Тебя отмыли так, что не узнать.
Она позволила поставить себя в смутном сизовато-сером ореоле — никакой не свет, одно название.
— Ну надо же… — он изучал ее задумчиво и пристально, а ей было ужасно неуютно, даже неприятно. Хотелось сжаться, растворившись в пожирающих углы тенях. — И кто бы думал, что под слоем грязи прячется такая милая девчушка.