Натали Абражевич – Дитя чумного края (страница 18)
Дети болтали в спаленке, что в резиденции Верховного Магистра чудо есть: два краника в стене, какие подавали воду — только покрути. Она не знала, правда или нет, но горячо завидовала — ей бы было легче, будь здесь так, но дом конвента мог похвастаться только колодцем во дворе.
Ведро пришлось набрать неполное, иначе бы не унесла, и она знала, что придется ей ходить еще не раз. В комнатке, как показывали, вытирала пыль, щеткой выскребала трещинки и щели, силилась быть аккуратной, ничего не упускать — чтобы не наказали за небрежность. Вниз в самом деле бегала с ведром еще не раз.
В последний уже вечерело и смеркалось, стылость наползла со скал. Возле колодца во дворе стоял отряд из рыцаря и нескольких серых плащей, вернувшихся откуда-то с предместий — ездили селян избавить от очередной напасти. Теперь же они жадно напивались и небрежно ополаскивали сапоги, и стоять возле них с ведром Йерсена застеснялась — пошла к дальнему колодцу в форбурге.
Она с усилием крутила ворот, до какого в верхнем положении едва ли доставала, когда снуло неживые сумерки прорезал крик. От неожиданности она отпустила руки, и ведро ударилось о воду где-то в глубине.
Кричали возле скал. Йерсена сунулась туда, но различила только то, как темный силуэт утаскивал визжащего мальчишку вверх по тропке — они быстро затерялись в полумраке. Крик стих с опозданием.
Никто не обратил внимания.
— Там… утащили… — попыталась было она указать полусестре, лениво глянувшей вверх на ходу.
— Ага, — ответила она. — Вам говоришь не лезть по вечерам на тропы, а вы вечно там. Вот, может, ты хоть уяснишь теперь.
Йерсена пальцами прикрыла рот, не в силах отвести взгляд от темнеющей тропы, и лишь тогда опомнилась, когда ей примерещились глаза, смотрящие из темноты в ответ. Тогда она заторопилась вытащить ведро и почти побежать наверх, подальше.
Надраивать старые вещи было скучно. И даже удивление и страх быстро сменились отупляющим унынием, когда вокруг сомкнулись стены, а возня сморила. Сюда бы не достал взгляд красных глаз.
Йерсена пялилась в окно, но думала не о мальчишке, что исчез в горах, и не о том, как удивительно спокойно все воспринимали это — о занятиях. Ей чудилось, что если она будет больше знать, и если выучит, что только можно, то сумеет все понять. И это безразличие к тем, кто спускался с гор, и странную и чуждую ей жизнь… Даже войну и то, зачем она нужна, то, почему так надо было вырезать деревню, принявшую чужаков радушием и хлебом… А еще думалась, что если все поймет, то сможет отомстить — за страх, за боль, за одиночество и за обиды, за каждый след от хворостины, что горел на коже, и за глупую работу.
Если бы только дали ей дощечку на ночь, она выучила бы уже все символы, что им показывали — только ведь и надо, что побольше их писать. На вид она их даже будто бы уже запомнила — и от того только обиднее. Если б не глупая работа, не бессмысленное натирание полов — уже бы знала все. Она пришла сюда, чтоб выучиться, а учили ее только убираться и трудиться — и она была до жути недовольна.
И тут ей пришла мысль. Она нашла в камине уголек с остреньким краем и взялась писать — в углу, где между сундуков торчала белая стена. Старательно выписывала буквы, повторяла про себя, как наставлял старик: налево не заваливать и вверх так не тянуть.
Ряды неловких символов тянулись по стене. Йерсена и не замечала, как летело время, пока вдруг не осознала: вокруг совсем темно.
— Чего ты тут в потемках? Все закончила?
Строгая женщина взялась в дверях, казалось, ниоткуда. Она зашла, неся фонарь, и от него зажгла парочку каганцов.
— А это еще что?!
Черные закорючки на стене зияли темными провалами. Женщина то на них смотрела, то на девочку, испуганно забившуюся в угол.
Густые тени на ее лице только сильнее подчеркнули желваки.
— На кресло, живо! Через подлокотник перегнись и котту задирай.
Слова звенели от бурлящей злости, а сузившиеся глаза запали в тень. Йерсена испугалась окончательно. Зашарила зубами по губе, ища чешуйку, только все уж за сегодня содрала. Она до боли сжала уголек в руке, втянула голову и поплелась исполнить, что велели. Только замешкалась, подол не задрала.
— Ну?
Йерсена шумно потянула носом, но послушалась. Глаза не поднимала.
— Считай, — велела женщина.
Она спустила с пояса ремень, сложила мелочи с него в сторонку, намотала и взмахнула — только свистнуло.
Йерсена закусила щеку и не пискнула.
— Ну?
Засвистел еще удар.
— Ну?! Пока не начнешь считать, хоть до утра буду лупить.
Тогда Йерсена все же выдавила:
— Раз.
Еще удар. Она зажала палец меж зубов, впиваясь в него так, чтобы боль эта пересилила боль ту.
— Два.
— Громче! Я не слышу.
— Два!
Свистнул еще удар. На этот раз Йерсена промолчала.
— Ну?
Еще раз.
— Ну?!
— Я дальше не умею.
Женщина замерла. Перевела дух и поправила острую пряжку, что врезалась в руку.
— Ну тогда сначала.
И еще удар.
Когда все кончилось, Йерсена поняла, что зубы разжимать больнее, чем и дальше кусать палец — на нем каплями набухла кровь. Соленый мерзкий привкус намертво осел на языке.
— Вставай. Долго ты собираешься валяться голым задом кверху?
Йерсена принудила себя шевельнуться и неловко поднялась. Решилась вскинуть взгляд на краткое мгновение — злой и горящий, спрятанный под челкой. Взгляд человека, что не раз сказал себе: придет рассвет нового дня, и в этот день ты отомстишь им всем.
Женщина только хмыкнула и сжала губы. Достала из ведра забытую в нем тряпку и в лицо швырнула — только брызги полетели. Противный затхлый запах сырости свербел в носу.
— На, оттирай. Пока стена не будет белая — не выйдешь и на ужин не пойдешь. Увижу в ремтере — приволоку обратно за волосы и отдраю стену твоей мордой, поняла?
Вонючая и грязная вода текла с лица на грудь мерзкими струйками.
Женщина удалилась, громко хлопнув дверью, а Йерсена поплелась к стене, губу кусая. Урчало в животе.
Она уселась, тщательно оттерла с пальцев угольную черноту, тряпку к стене прижала, замерла. Руки тряслись. И как она ни упиралась, как ни сились болью в губе себя перебороть, а все же унизительно и громко разрыдалась.
Темная ночь до самого утра тому свидетелем была.
Глоссарий
Амтскетт — “должностная цепь”; тяжелое ожрелье, лежащее на плечах и являющееся официальным знаком отличия.
Хохма́йстер — то же, что и Верховный Магистр.
Часть I. Глава 5
Прошло немало дней, в течение каких Йергерт не смел попасться Вельге на глаза. Он не заглядывал в фирмарий и во время трапез в ремтере старательно прятал глаза и силился прийти попозже и уйти пораньше. Он боялся.
Когда его послали отнести в фирмарий простыни и наволочки, он молился, чтобы мать уже забыла и простила, или — лучше — вовсе не заметила его прихода. Нагруженный тюками, он старался проскользнуть в дверь тихо, аккуратно, никого не потревожив, и также тихо скинуть ношу где-нибудь в углу.
В фирмарии стояли крики. Присмотревшись, Йергерт различил, что это была Са́фия, рыдающая и заламывающая руки перед мужем. Брат Ви́нгард сидел неподвижный и не реагировал, глядел перед собой, и только губы слабо шевелились, что-то бормотали.
Йергерт отвернулся. Он прежде слышал болтовню, что дар берет свое и, как и всякий шепчущий, брат Вингард постепенно расстается с разумом — срок подходил: почти что половину века тот смотрел, как год сменяет год, а дольше полувека шепчущие, как известно, не живут.
И все равно смотреть, как от доселе гордого и опытного брата остается только оболочка, было тяжело. Йергерт не знал, куда девались вот такие шепчущие, сожранные даром, но знал, что ни один из них не задержался при фирмарии надолго. Они куда-то исчезали вскорости после того, как расставались с разумом; куда — Духам известно.
Мальчишку, что замешкался в дверях, небрежно отпихнули в сторону, и в госпиталь влетел брат Ви́ланд. Он замер перед койкой и смотрел во все глаза, не говоря ни слова — братья не только лишь по вере, но по крови, они делили вместе с ней и дар. Когда-нибудь его ждет то же самое.
Стараясь не таращиться на них, Йергерт заметил мать. Она, угрюмая, смотрела на него и хмуро поманила. Смиряясь с неизбежным, Йергерт подошел.
Не говоря ни слова, Вельга ухватила его за загривок и втолкнула в комнатку, грубым рывком свалила его ношу на кровать.
— Пришел-таки, засранец. Думал, вечно бегать сможешь?