Натали Абражевич – Дитя чумного края (страница 21)
— Что? Что маг? Мне говорили.
Сносить внимательные взгляды было абсолютно невозможно, и хуже всего было то, что они полнились какой-то гадкой жалостью.
— Она не понимает. Мелкая еще, — вздохнул облат постарше.
Рунья всдед за ним. Она приблизилась, присела.
— Слушай… Знаешь, когда люди женятся…
— О Духи, да она же деревенская, скажи ты ей как есть, что этой дуре кто-то попросту присунул!
Рунья резко обернулась — аж плеснули волосы; хлестнула взглядом. Только не сказала ничего.
— Я поняла, — несмело тронула ее Йерсена.
В ее деревне говорили так не раз. И то же рыцарь говорил, когда волок Эвку в их дом, и из подвала было слышно и слова, и крики.
— Послушай! — Рунья стиснула ее ладонь. — Здесь брату Кармунду никто не смеет возразить — так было до войны, так будет и теперь. Он может делать все, что пожелает, потому держись подальше. На глаза не попадайся, не смотри сама, а если вдруг заговорит — уйди быстрей. Соври, что срочно нужно где-то быть. Ты поняла?
Йерсена понимала, что от этого не будет толку, если он прикажет оставаться — он же рыцарь, ему можно все. И что, наверное, сегодня ей ужасно повезло.
Вдруг распахнулась дверь.
— Так! Что вы тут устроили? Заняться нечем? — Бринья упирала руку в бок. — А ну-ка быстро брысь! Все по делам!
Йерсена подхватилась в тот же миг, повскакивали все облаты… только Рунья задержалась, поднималась медленно. Глаза ее горели.
— Брат Кармунд тронул Йишу, — заявила она громко. Подошла к притихшей дурочке. — Он сделал с нею вот что! — И показала ноги, вымазанные в крови.
В яростной дрожи голоса звучало что-то, от чего мурашки разбегались по рукам. Взгляд требовал ответа.
И воспитательница растерялась на мгновение, захлопала глазами и не сразу спохватилась. В раздражении нахмурилась.
— А ты про то ори еще погромче, — над губою женщины засеребрился пот. — Не весь же замок еще слышал, да?
— Сделайте что-нибудь! — упрямо требовала Рунья. — Он до войны так делал, и теперь — опять! Найдется кто-нибудь, кто скажет ему перестать?
— А ты скажи. Давай, иди прямо сейчас. Я много лет уж говорю, что вздорной девке, вот как ты, дорога только в дом терпимости — так будет повод, если прошлых мало!
— Пойду. Да только не к нему, а к настоятельнице — может она что-то сделает, раз вы боитесь! — Рунья перешла на крик.
— Уймись-ка, истеричка! Поори еще тут на меня из-за какой-то дуры! Как будто бы могла ей быть еще куда дорога, окромя дома терпимости. Мать ее, шлюха, там, а эта зад себе сама не подотрет раз через раз, а глянь-ка — уже и под рыцарей ложится. И куда ее?
Рунья закашлялась.
— Она как будто отказать могла! Он рыцарь! — пискнула она беспомощно и глупо.
— Именно что рыцарь, — со значением кивнула воспитательница, — так что уясни: сама она раздвинула перед ним ноги. Ясно?
— Ну да, как и все!
— Да, как и все.
— Я иду к настоятельнице! — голос зазвенел еще сильней.
На этот раз она действительно пошла — с таким остервенением, как будто силой своей злости могла сдвинуть женщину, застывшую в дверях.
Но та не сдвинулась, прохода не освободила. Вместо этого отвесила спешащей Рунье оплеуху — та аж пошатнулась. Ноги еле удержали. И разогнуться еще не успела, женщина схватила ее за ухо и вывернула так, что она вскрикнула.
— Ты, сука мелкая, мне поперечь еще. — Новая оплеуха. — Живешь здесь даром столько лет, и столько же дурь выбиваю из тебя — и толку?! — И еще одна. — Учи тебя, воспитывай — все даром, как была ты вздорной тварью непокорной, так и остаешься. Не знаю, думаешь, что так трясешься ты за этих потаскух? А потому, что знаешь: через пару лет, как вылетишь отсюда — именно там будешь дыры свои подставлять. Вам, таким диким и тупым, только туда дорога!
Рунья зло сцепила зубы, но не отводила мокрый взгляд, смотрела женщине в лицо, и лишь на миг зажмуривалась, когда получала новую затрещину. Не вскрикивала и не заслонялась.
— А вы здесь до сих пор какого хера?! Все — бегом! — Женщина обернулась. — Сопля — иди дрова раскладывай. А ты — корзины прачкам помоги таскать. Облаты — живо все на улицу, тренироваться! Кого не увижу — лично отлуплю!
И она отступила в сторону, за ухо таща Рунью, чтобы дети вылетели, точно пробки. Йерсена, проносясь мимо давящейся слезами девочки, не смела поднимать глаза.
Поленница стояла в форбурге. Немного дров с нее всегда держали где-нибудь на первом этаже, чтоб подсыхали от извечной сырости, но в этот раз Йерсена позабыла про них начисто, и, будто в трансе, поплелась под скалы сквозь туман. Его зыбкая муть размазывала силуэты до того, что от ворот дома конвента едва можно было различить конюшню.
Йерсенина потерянность после случившегося в спаленке была почти такой же, как потерянность в густом тумане.
Она и не заметила, как поднялась по лестницам, как опустилась у камина и сложила все дрова в один, бездумно возвращая внутрь те, что не желали помещаться, как таращилась на них в тупом оцепенении. Она могла бы просидеть так долго, если бы не оклик.
Йотван наблюдал за нею от двери. Он продолжал носить кольчужный капюшон и тут, но выбрился, и от того лицо казалось только угловатее, странее. Без красных пятен из-за вшей вид сделался опрятнее и благороднее.
Они давно уж толком не встречались — с того дня, как он привел ее. Виделись в ремтере, но мельком: дети уходили, едва братья сели есть, и возвращались к опустевшей комнате.
— Ну здравствуй, — сказал он и подошел, присел. — Хоть посмотрю, как выглядишь, если тебя отмыть.
— Брат-рыцарь, здравствуйте.
Она в рассеянности трогала дрова.
— Так не пойдет, — заметил Йотван, изучив неряшливую кучу.
— Да. Сейчас.
Йерсена выгребла все лишнее, взялась раскладывать оставшееся конусом, чтобы после нее только пройти разжечь. Рыцарь следил за дергаными и неловкими движениями, за тем, как норовили раскатиться в сторону двора. Не утерпев, он треснул ее по рукам и уложил все сам.
— Чего пришибленная-то такая? И в бинтах чего?
Она смотрела, как легко и аккуратно у него легли все деревяшки, и какими стали легкими, послушными в крупных руках. Ей захотелось спрятать свои за спину.
— Щелок попал.
— Растяпа.
В отличии от воспитательницы Йотван говорил это беззлобно и легко, не страшно, и Йерсена осмелела. Вспомнила долгую дорогу — с ним было привычно и спокойно, много проще чем с другими в Ордене. С ним можно было говорить, он не ругался за вопросы и рассказывал подробно, интересно. Она бы с радостью и без раздумий выбрала его в наставники и воспитатели — не грузную и злую Бринью, не бывающую в добром настроении, и не противного седого старика с кусачей хворостиной.
— Брат Йотван, — позвала она, — а что такое дом терпимости?
Он крякнул и задумался, всякого ожидая, но не этого. Неловко потер шею.
— Ну, вроде как… — и сам себя прервал. Вздохнул. — У вас в деревне этого, наверно, не было, но в городах, особенно в больших, порою одиноким женщинам бывает трудно жить. Особенно больным, увечным, старым… И чтобы дать им место, где они могли бы жить, и создали дома терпимости. Взамен на отречение от мира, службу Духам дают кров, еду и дело. Они выращивают травы, штопают одежду и прядут, в а некоторых замках даже красят ткани… Ну и “помогают” рыцарям. Или же иногда случается, что женщина совершит преступление, ее осудят. И тогда ей нужно искупить свою вину служением — и их таких ссылают в дом терпимости…
Как Йотван ни старался говорить спокойно и уверенно, а все-таки не удержался от того, чтоб мяться и ходить вокруг да около, не объяснять мелкой девчонке главного, чем славятся такие вот дома. И чтобы не бередить душу самому себе.
Порою Духи дорого берут за право послужить им — это он знал крепко. За право искупить вину служением они берут не меньше.
Он вынудил себя добавить:
— Орден милостив ко всем и силится заботиться о всех.
Вот только Йотван слишком мало верил в это сам, чтоб убеждать других. И потому не удивился, когда понял, что не верит девка.
— Чего тебя вдруг это стало интересовать? — поторопился сменить тему он.
— А Рунье тут сказали, что ей лишь туда дорога, да и Странной Йише тоже. Вот я и не поняла.
Девчонка отвечала просто и легко, расслабившись под хорошо знакомый голос — ей привычно было его слушать и спокойно. Вот только Йотван вдруг нахмурился и будто дернулся.
— Кто там такой болтливый?
— Воспитательница.
— Бринья-то? Эта могла… — он явно недоволен был, но будто успокоился. — У этой дом терпимости — больная тема. Как сестру в него сослали, свесив выводок ее на Бринью, так и бесится с тех пор и всех пугает тем же. Меньше слушай. Она баба вздорная, но неплохая, не одно уж поколение здесь воспитала. Слушайся — и Бринья позаботится.
Йерсена мрачно опустила глаза в пол, чтобы не выдать злость. Вот только к Йотвану она слишком привыкла, чтобы опасаться.