Ната Вади – Тень сомнения (страница 3)
— Это он попросил тебя мне доложить? — спросила я ровным голосом.
— Нет, ты что! Это мне вообще Серёга рассказал, когда я его допекла вопросами — запнулась Алина.
— И что ты хочешь, Алин? — повернулась я к ней. — Чего ты ждёшь? Что я расплачусь, побегу звонить ему, просить прощения?
— Нет! Я просто просто чтобы ты знала правду. Всю.
— Эта правда ничего не меняет, — сказала я тихо, но очень чётко. — Ровным счётом ничего. Тема закрыта. Навсегда.
Я видела, как Алинка мучается. Как она кусает губы, хочет возразить, поспорить, втолковать мне что-то. Но сдерживается. Её плечи опускаются.
— Поняла, — прошептала она. — Прости.
И мы больше об этом не говорили.
Как же мы тогда пересеклись с Макаром? Да при самых ужасных, самых чёрных обстоятельствах, какие только могут быть.
На похоронах их с Алинкой матери.
Да, Галина Николаевна сначала чувствовала себя хорошо. Даже съездила с мужем летом отдохнуть, присылала Алине красивые фотографии из путешествия. А в сентябре рак вернулся. С удвоенной, даже утроенной силой. В ещё более агрессивной форме. Врачи разводили руками. Сгорела она почти за полгода
И в феврале её не стало.
Февраль, черт его бери. Уже второй год подряд этот месяц становился синонимом потерь, явно решая не изменять традиции.
Алина, убитая горем, в последние недели жизни Галины Николаевны почти не выходила из дома, не отвечала на звонки коллег. И вот настал день.
Похороны.
Макар, как я знала от Серёжи, сам всё организовал, быстро вернувшись из Германии. Все знали, что другого исхода уже не будет, и просто ждали…, но, как это всегда бывает, готовыми к такому не становятся никогда.
Утром в день похорон Макар приехал за Алиной в её квартиру. Его сестра наотрез отказалась ночевать в родительском доме — там каждый угол, каждая вещь напоминала о матери. Я кое-как собрала её: чёрное платье, туфли на низком каблуке, попыталась причесать её спутанные волосы. Она сидела на краю дивана в гостиной, тупо уставившись в выключенный телевизор, её руки лежали на коленях, пальцы судорожно сжимали и разжимали ткань платья. Она была похожа на сломанную куклу.
Я тоже была в чёрном — строгое платье чуть ниже колен, волосы собраны в простой пучок. Сил даже на минимальный макияж не было. Какой смысл, когда его всё равно смоют слёзы?
Звук ключа в замке заставил меня вздрогнуть. Дверь открылась, и в прихожей возник он.
Макар.
Мужчина просто стоял на пороге, не разуваясь, не снимая длинного чёрного пальто. Он как будто постарел лет на пять, может и больше. Лицо осунувшееся, жёсткое, с резкими, глубокими складками у рта. Под глазами — фиолетовые тени, будто он не спал неделями. Глаза Глаза были пустыми. Потухшими. В них не было ни боли, ни злости, ни даже усталости. Просто пустота, как в заброшенном колодце. Он бросил на меня короткий взгляд, когда я вышла в коридор. И всё. Ни единой эмоции. Ни намёка на то, что мы когда-то знали друг друга ближе, чем кто-либо.
— Привет, — сказал он. Голос был хриплым, низким, без какой-либо интонации.
— Привет, — ответила я, и следующие слова будто застряли в горле. — Макар мне очень жаль. Очень.
Он просто стоял и смотрел куда-то мимо меня, на стену, будто не слышал. Его молчание было тяжелее любых слов. Могла бы подойти. Обнять его. Сказать что-то более тёплое, более человеческое. Но как? Я потеряла это право полтора года назад в больничной палате. Мы уже были чужими. А чужих в такую минуту не обнимают. Не утешают. Можно только молчать и смотреть, как человек тонет в своём горе, не имея возможности бросить ему спасательный круг.
— Я сейчас приведу Алину, — пробормотала я, отводя взгляд.
Он просто коротко кивнул.
— Может, воды? — слабо предложила я.
— Нет, Кать, — его голос прозвучал ровно, безразлично. — Просто приведи сестру. И поехали.
— Я я пока останусь, — сказала я, чувствуя себя глупо. — Подъеду чуть позже.
Он с тем же каменным лицом спросил:
— Дмитрий твой отвезёт?
Вопрос был неожиданным. Мы с Димой к тому времени уже расстались. Но видимо, не только у меня стояло табу на новости о Макаре. У него, получается, тоже. Или Алина с Серёжей просто сочли мою личную жизнь не стоящей обсуждения на фоне таких событий. Что, в общем-то, было справедливо.
— Нет, — ответила я тихо. — С Серёжей.
— А-а-а, — просто произнёс он, но в этом звуке не было ни удивления, ни интереса.
Вот и весь наш разговор.
На похоронах Макар был не один. С ним была девушка. Стройная, в элегантном чёрном костюме, с аккуратной причёской. Они не держались за руки. Она не брала его под руку, не пыталась обнять, не шептала ему что-то на ухо. Просто была рядом. На шаг сзади. Как тень. Как сопровождение.
Она была достаточно обычной. Миловидной, но не бросающейся в глаза. Ничего общего, например, с кричащей, вызывающей красотой Крис. Совсем другая вселенная. Я наблюдала за ними украдкой, стоя рядом с Алиной, которая почти всю церемонию простояла, прижавшись ко мне и тихо плача. И чувствовала что-то странное. Не ревность. Нет, чёрт побери, не ревность. Скорее любопытство. И лёгкую, но неприятную тяжесть в груди.
В какой-то момент Серёжа, стоявший с другой стороны от меня, наклонился и тихо, чтобы не слышала Алина, прошептал:
— Я, честно говоря, и сам не знаю, кто это такая. В первый раз вижу.
Хм. Странно.
Мы с Серёжей и Леной уехали с поминок пораньше. Алина, немного придя в себя, решила остаться с отцом и братом в их доме, хотя я видела, как ей тяжело далось это решение.
Я вообще не хотела видеть Макара в тот день. Не хотела этой встречи, этого молчания, нашего мёртвого прошлого на фоне настоящей смерти. Но у жизни, как всегда, свои планы.
И, как оказалось, у неё были планы и на следующую нашу встречу. Она случилась достаточно скоро.
И проходила тоже далеко не при самых радужных обстоятельствах.
Глава 3
POV Макар
— Привет, — сказал я. Голос прозвучал чужим и отстраненным.
— Привет, — ответила Катя. И добавила, после секундной паузы: — Макар мне очень жаль. Очень.
Пожалуй, это всё, что отложилось у меня в голове после той встречи. Которая произошла спустя почти ровно год. На похоронах моей матери. В прихожей квартиры сестры.
Если копнуть глубже эту выжженную пустыню, которую принято называть душой, то я ждал большего. Не знаю, чего именно. Точно не того, что мы бросимся друг другу в объятия, или она из жалости забудет всё, что произошло.
Эта мысль умерла примерно где-то через несколько месяцев жизни в Германии, когда я окончательно понял — ничего не вернуть. Но в день похорон моей матери я ждал хоть чего-то. Хоть намёка на то, что она видит перед собой не просто брата её подруги, а человека, которого когда-то знала очень даже близко. Хоть тень реального сочувствия в глазах, кроме этой вежливой, заученной фразы
Я думал, что, может, проанализирую всё это позже. Может, даже буду злиться. Но тогда мне нужно было просто выжить. Просто дожить до того момента, когда гроб опустят, и можно будет, наконец, позволить себе развалиться.
Ненавижу февраль. Этот ублюдочный месяц сначала забрал у меня неродившегося ребёнка. А теперь прихватил и мать. С разницей в год.
Почему я не говорю, что февраль забрал у меня ещё и Катю? Потому что это было целиком и полностью её решение. Она сама взяла и вышла из моей жизни. Просто повернулась и ушла.
Всё.
Не было никакиз обстоятельств непреодолимой силы. Просто её выбор. И с этим ничего нельзя поделать. Проще принять, что комета врезалась в планету, чем то, что человек тебя в момент просто вычеркнул из жизни.
Я — дурак. Так переживал, так истязал себя виной все эти месяцы! Считал себя последним уродом, который всё просрал. Думал, что если бы не болезнь мамы, я бы просто приехал в Германию и начал беспробудно бухать. Ну ладно, работал бы и бухал в промежутках. Но надо было держаться. Поддерживать маму, отца. Алинка, слава богу, перестала смотреть на меня как на прокажённого и начала нормально разговаривать. Мне было плевать на всю эту Германию с высокой колокольни. Тогда волновало только одно — маме ставили оптимистичные прогнозы. Это была наша общая надежда, свет в конце тоннеля. Больше нашей семье ничего и не надо было.
А ещё я думал о Кате. Каждый день. Каждый чёртов день. Сколько раз я порывался написать ей! Сто раз? Тысячу? Я буквально наступал себе на горло. Потому что обещал. Потому что она попросила оставить её в покое. Это было единственное, что я мог для неё сделать. И я это сделал.
Каков идиот!
Наверное, у меня была депрессия. Я в этом не разбираюсь, никогда не ходил к психологам — не мой формат. Но мне тогда ничего не хотелось. Жизнь крутилась по узкой колее: работа — клиника — квартира — еда (когда заставлял себя) — сон (когда получалось). Никуда не выходил, ни с кем не общался, кроме коллег, родителей, Серёги по видеосвязи, Алинки и изредка Славика, который умудрялся раздражать меня даже в другой стране своим сарказмом.
Всё изменилось в день очередного созвона с Серегой, когда в разговоре он сообщил: «Кристинку прижали. Она всё рассказала». И объяснил. Про выдуманные им камеры в баре. Про то, как она признала, что подсыпала мне в стакан какую-то дрянь. Про то, что я думал, что нахожусь с Катей. Про то, что я был в таком состоянии, что член «даже не привстал бы», как она выразилась. Ничего не было. Вообще. Я был чист. Виноват только в том, что остался в той компании и не проверял, что пью.