Ната Вади – Разрешаю ненавидеть (страница 3)
И понятно, что эти бредни запустила Вика. И также понятно, что класс устроил мне бойкот. Полный, тотальный. Со мной перестали не то что разговаривать – на меня перестали смотреть, не передавали изменения в расписании, могли все ручки забрать, пенал спрятать. И так по мелочи. С учетом того, что я сейчас переживала из-за мамы, эти мелкие пакости были как-то малозначимы.
– Да тебя вся школа ненавидит, крыса, – прошипела мне Вика однажды, проходя мимо в столовой. – Тебе здесь жизни не будет.
Ха, смешно. Потому что «всей школе» – а для Вики туда входили только девятый, десятый и одиннадцатый классы, остальные были мелочью, – было глубоко плевать на то, что восьмиклашки какой-то кипиш устроили. Ну, малышня резвится, ну, бывает.
Но только вот Вика оказалась права, сама того не осознавая. Немного отложенно по времени, но всё же мое будущее было обозначено ею достаточно точно. Жизни мне здесь не будет.
И вот подкралась третья, самая странная причина, почему меня не взяли бы в викин клуб даже под дулом пистолета.
Я получила внимание Саши Акимова.
Ещё понятия особо не имела, кто это, но была уже активно наслышана. Потому что этот Аким был постоянной темой разговоров курочек-одноклассниц на переменах, на уроках, короче, почти круглосуточно.
– Боже, я подписана на Акима в инсте, он такой сасный стал, – вздыхала Вика, уткнувшись в телефон. – А как ему идёт форма хоккейная. Скорее бы он вернулся.
Какой-то там Аким играл в хоккей в юниорах, был на сборах и должен был вернуться только в конце сентября. И был девятиклассником. По словам Вики, просто невероятным красавчиком, который в кои то веки должен был оценить, как Вика похорошела за лето. Господи, если это она за лето «похорошела» так, то что ж там раньше-то было? Страшно представить.
Только вот Аким, судя по всему, не оценил «знатно похорошевшую Викулю».
Он почему-то прицепился ко мне.
Это было начало октября. Я сидела в столовой и проходила на телефоне очередной урок по итальянскому, доедая яблоко. Что напротив меня кто-то сел, я поняла не сразу – была в наушниках.
Потом прямо перед моим носом пощелкали пальцами. Резко, настойчиво. Я подняла голову, сняла один наушник и увидела парня, который уставился на меня в упор. Он сидел, развалившись на стуле, положив локти на стол, и, прищурившись, улыбался.
А я просто тупо на него смотрела. Чёрные, чуть вьющиеся волосы, сбитые набок, красивые, чёткие черты лица – прямой нос, высокие скулы, и почти чёрные глаза. Глаза, в которых сейчас плескалось какое-то весёлое, заинтересованное любопытство. Он выглядел достаточно взрослым, ну уж точно взрослее меня и всех моих одноклассников. В нём была какая-то спортивная собранность, даже сидя он казался подтянутым. И уверенным.
Потом парень склонил голову набок, вздохнул преувеличенно-мечтательно и сказал голосом, который был чуть ниже, чем я ожидала:
– Пока меня не было, к нам в школу привели Барби. Настоящую.
Он расплылся в улыбке, его губы красиво изогнулись. Парню шло улыбаться, он и так был очень симпатичным, а так – вообще прям красавчик, божок местного разлива. Я уже тогда это понимала, хотя мысль толком и не успела оформиться.
– Аким, ну ты идёшь? – парня окликнули с другого конца столовой.
Он махнул рукой, даже не обернулся, и проорал через всю столовую:
– Минутуууу!
Потом снова перевёл взгляд на меня. Его улыбка стала ещё шире.
– Так что, у Барби есть имя?
То, что это и есть ТОТ САМЫЙ Аким, я поняла сразу. Вика сегодня с утра ходила, как на иголках, и шепталась с подругами: «Он вернулся!». Прям как Волан-де-Морт, блин. Ну и гимназия всё-таки небольшая, народу не так много. Быстро лица запоминаешь. А его я ни разу не видела.
Зато сейчас я видела адовое выражение лица Вики, которая стояла поодаль, у стойки с подносами, и сжимала бутылку с йогуртом с такой силой, что та грозилась лопнуть. Она сверлила взглядом парня, переводила взгляд на меня. Её рот оформился практически в идеальную букву «О». В её взгляде было столько чистой, неподдельной ненависти, будто это я самолично взяла и этого Акима усадила напротив себя. И еще язык Вике показывала.
Он снова пощелкал пальцами перед моим лицом:
– Эй, ты тут? Приём.
Я вздрогнула, от его голоса побежали мурашки. Неприятные. Тревожные.
– Ярослава, – выдавила я почти на автомате.
– О-о-о, – протянул он, и в его голосе запрыгали весёлые искорки. – А я почти был уверен, что Барби тебе подходит идеально. Ярослава… Красиво. Звучит. Ты как Царевна.
Он произнёс моё имя так, будто пробовал его на вкус. Мне стало не по себе.
– А я – Саша, Ярослава, – сказал он, наконец откинувшись на спинку стула. – Саша Акимов. Но для тебя – Саша. Запомнила?
Я не знала, что ответить. Кивнула.
– Отлично. Ещё увидимся, Барби. Ещё увидимся.
Он просто еще раз улыбнулся, встал и ушёл к своей шумной компании старшеклассников, которые начали его толкать и что-то выспрашивать, кивая в мою сторону. Он им ответил, и они все там громко заржали.
Я сидела, сжав в руке надкусанное яблоко, и чувствовала, как по моей щеке медленно, противно ползёт румянец. Не от удовольствия. От смущения, от внимания, от тяжёлого взгляда Вики, который сейчас, казалось, мог прожечь меня насквозь.
Уже в этот день я узнала, что Сашей парень никому не представляется. Для всех он – Аким. А вот для меня он походу сделал исключение.
Чем, сама того не желая, я вывела Вику из себя окончательно.
Крыса, на которую положил глаз сам Аким, превратилась в шляру. С подачи Вики, конечно. Шляра = шлюха + Яра.
И это уже закрепилось за мной надолго.
Глава 3. Этому – не верь, этому – никогда не верь
POV Яра
Дома всё было тоже далеко не гладко. Я жила в Бердске уже больше месяца, и каждый день был ну если не дерьмовым, то близким к этому. Хотелось одного – свалить. Уже даже мысленно прикидывала, куда можно поступить после девятого класса, чтобы получить место в общежитии. В четырнадцать лет мечтала о комнате с общим душем и плинтусными тараканами, потому что это было бы лучше, чем вот это всё. Такие вот светлые перспективы отрочества. Эээ… или юношества.
Отец позвонил за это время ровно один раз.
– Пап? – голос сразу задрожал, я была уверена, что он будет в шоке и хоть что-то сделает.
На том конце – тяжёлое молчание, потом звук затяжки сигаретой.
– Ярослава. Как ты там?
– Пап, – я вцепилась в телефон. – Тамара меня… она меня обижает. – И дальше уже шёпотом, – И..и… бьёт.
Ещё более тяжёлая пауза. Я слышала его дыхание в трубку.
– Ты это, Яра, прекращай. – Голос без эмоций. – Не бьёт, а воспитывает. Значит, за дело. Твои выкрутасы там никому не нужны. Будь благодарна, что она с тобой вообще возится, пока я в рейсе. Ясно?
Предатель!
Слёзы на автомате текли по лицу горячими струйками, я старалась не всхлипывать в трубку.
– Угу.
– Она уже говорила, что ты характер показываешь и не слушаешься. Чтобы я больше такого не слышал. Неблагодарная. Не так я тебя воспитывал.
Воспитывал. Да ладно?! Примерно десять встреч за четырнадцать лет – это воспитание? Я сдержалась, кусая губу до крови, чувствуя солёный привкус.
– Договорились, Ярослава?
Я молчала, глядя на серое постельное белье. Прямо под цвет моей жизни. Идеально подобрано.
– ЯРОСЛАВА?! – рявкнул он в трубку, и я вздрогнула.
– Договорились…
– То-то же. Смотри у меня, и учись только на отлично, как договаривались.
Щелчок. Всё. Ни «как дела в школе?», ни «скучаю». Телефон в руке как будто стал весить тонну. Это была точка. Больше помощи ждать было неоткуда.
А характер мой, видимо, проявлялся в таких «ужаснейших» вещах. Например, в том, что я повесила слегка намокшие джинсы на горячую батарею в своей комнате, чтобы просушить, а не потащила в стиральную машину. Тамара вошла, увидела, и её лицо исказилось. Молча сняла джинсы и отхлестала меня ими по бёдрам. Тяжёлая, мокрая ткань больно била по коже.
– Чтобы знала, как в нормальном доме вещи по батареям развешивать. Деревня! В Мухосранске что-ли своем насмотрелась на такое? – прошипела она.
Вообще-то Мурманск даже больше Бердска… Но какое до этого Тамаре было дело?
Синяки от джинсов остались.