Ната Вади – Разрешаю ненавидеть (страница 5)
– Ярослава. Ключ был у тебя. Ты понимаешь серьёзность ситуации? Кто-то проник в учительскую и совершил нарушение. Если ты что-то знаешь – говори. Сейчас. Покрывать – значит быть соучастницей. Исключение будет единственным вариантом. И в личное дело это запишут, в университет с такими косяками не возьмут.
Я сидела, опустив глаза на свои руки, сжатые в коленях. Язык прилип к нёбу.
– Я… я никого не видела, – прошептала я. Ложь далась с трудом.
– Ярослава, – её голос стал мягче. – Я знаю, тебе непросто. Ты новенькая. Но это не оправдание. Это не ограничится вызовом родителей в школу, неужели ты не понимаешь. Готова все взять на себя? Пожалуйста! Только это не благородство, а глупость. Последний шанс. Кто это был?
Страх за себя оказался сильнее.
– Саша Акимов, – выдохнула я, и на глаза навернулись слёзы.
Директриса закрыла глаза на секунду, тяжело вздохнула.
– Хорошо. Спасибо за честность. Об этом разговоре никто не узнает. Ни учителя, ни твои родители, никто. Мы решим вопрос с Сашей. Иди.
Я вышла. В ушах стоял звон. Я стала именно той стукачкой, которой меня уже считали. Крысой. Чувство было такое, будто я испачкалась в чём-то липком и вонючем, и это уже не отмыть.
Акимова не было в понедельник на следующей неделе. Во вторник – тоже. В школе шёпотом передавали: «Акимову кабзда, его сняли с матча», «Скорее всего, выгонят, у него уже были косяки». Его друзья ходили мрачные. Некоторые старшаки отлично представляли, за что Акимов попал, но естественно не распространялись и молчали. Лавочка прикрылась.
Парень вернулся только в среду. И он обещал мне сюрприз? Что ж обещание свое он сдержал…
Глава 4. Намеренно ли нас травили звезды?
POV Яра
Мое школьное утро в среду началось с того, что каждый второй человек, встречавшийся мне в коридорах, меня «приветствовал». Вот это внимание, да? Старшие классы, мои одногодки и даже некоторые семиклассники. Только здоровались со мной все одинаково: «Привет, крыса!». Некоторые нарочно толкали меня плечом, проходя так близко, что я едва удерживала равновесие. «Ой, извини, крыса, не заметил». И всё это делалось очень аккуратно, на грани, но так, чтобы ни один учитель ничего не уловил.
Это уже не были проделки Вики. Девчонка нафиг никому не была нужна, её известность заканчивалась на трёх подпевалах из нашего класса. Зато авторитет был у Акимова. Я до сих пор не понимаю, как в пятнадцать лет ему удалось сделать так, чтобы его просьбу, приказ, что угодно – приняли и исполнили все без исключения. Не все же знали про историю с ключом, многим было вообще пофиг. Но факт оставался фактом: Акимова послушали. Он что-то сказал, кивнул – и вся школа была против меня.
Сам он подошёл ко мне после первого урока. Я выходила из кабинета с тетрадью, прижатой к груди, и увидела его, прислонившегося к стене напротив. От ужаса сердце просто упало куда-то под ноги. Я замерла. Что он сделает? Ударит? Накричит?
Он нарочито медленно с ленцой оттолкнулся от стены и подошёл. Неимоверно близко. Так, что я почувствовала запах его фруктовой жвачки. Акимов молча взял прядь моих волос, выбившуюся из хвоста, и накрутил её на свой палец. Его лицо было совершенно другим – никакой игривой улыбки, никакого интереса. Глаза тёмные, пустые и злые.
– Шляра, – сказал он тихо, так, чтобы слышала только я. – Ты ведь в курсе, что из-за тебя я вылетел с матча? Мне даже с трибун не разрешили понаблюдать. Понимаешь? Я мог играть. А сидел в раздевалке, как лох. М?
Я не знала, что сказать. В горле пересохло. Я прошептала первое, что пришло в голову, тупое и жалкое:
– Прости…
Он коротко хмыкнул. Не отпуская мои волосы, он потянул их слегка на себя, заставляя меня непроизвольно сделать шаг ближе.
– Хреновая из тебя овечка, Шляра.
Ох, судя по всему, викино прозвище нашло поклонника. Вот она будет рада.
Потом он наклонился ещё ближе, его губы почти касались моего уха. Шёпот стал едва слышным, сиплым.
– Ты, сучка мелкая, даже не представляешь, чего натворила своим длинным языком. Если я из-за этой херни полечу из команды окончательно… Клянусь, я лично тебя придушу. Но жизни нормальной тебе в этой школе не будет при любом раскладе. Запомнила?
– Ты не сможешь… проделывать это вечно…
Он откинулся назад, выпустил мои волосы. На его лице мелькнуло что-то вроде удивления, быстро сменившегося ледяным презрением.
– О, голосок прорезался? – он усмехнулся. – Я не буду вечно, шляра. Ты жди периодических сюрпризов, может, даже редких. Зато каких.
Он развернулся и ушёл, оставив меня стоять посреди коридора с трясущимися коленями.
Сейчас, с высоты взросления, я не понимаю, как можно было не наорать на него, не дать сдачи, не пойти жаловаться. Да хотя бы просто не ответить. Стоять и просто дрожать! Но в тот момент сказать хоть пару слов в ответ уже было подвигом, на который ушла последняя капля отваги. Остальное съел страх.
Кстати, из команды его не выперли. Наоборот, уже через год он станет капитаном юниорского состава и в этой роли пробудет весь десятый класс. И за всю эту схему с ключом никаких видимых последствий для него, кстати, так не было. Ни выговоров, ни записей в личное дело (которое так активно пророчила мне директриса), вообще ничего. Как с гуся вода. А ведь в его рюкзаке нашли тот самый долбаный ключ, когда проводили «досмотр» после скандала. То есть обвинение не было основано только на моих словах.
Но… ничего. Волшебство какое-то. Хотя позже я узнаю, почему ему все сходило с рук.
Усвоила за последующие два года одно: Акимов не прощает. И обещания сдерживает. Железно.
8 класс. Личный топ «сюрпризов».
Началось всё в тот же день, в середине октября. Потому что «привет, крыса» от половины школы – это была просто разминка, прелюдия.
Последним уроком у нас была физкультура, в зале. Я, как всегда, тянула до последнего, чтобы зайти в пустую раздевалку. Не то чтобы я боялась внимания Викули, просто не хотелось лишний раз связываться. Когда все уже разбежались, я подошла к своей ячейке. И обомлела.
Моя серая форма была украшена. Вернее, испорчена. На кофте, прямо на груди, алой краской из баллончика было выведено кривое, жирное: КРЫСА. На каждой штанине, от бедра до щиколотки, растянулось: ШЛЯРА. Краска затекла в ткань, расползлась уродливыми пятнами. Кроссовки, мои единственные нормальные кроссовки, были просто заляпаны этой краской.
Я стояла и смотрела на это. И что теперь делать?
Вышла к физруку, который готовил инвентарь.
– Я… я без формы. Забыла, – сказала я тускло и растерянно.
Он посмотрел на меня поверх очков.
– Соболева, ты обнаглела совсем? – проворчал он. – Нет формы – двойка в журнал.
Я просто кивнула. Двойка. Это было ничто по сравнению с тем, что ждало бы дома, если Тамара увидит еще это художество.
Но и это было не всё. Когда я после дополнительных занятий и продленки спустила в гардероб, то обнаружила, что куртку постигла та же участь, что и спортивный костюм. Вся спина была испещрена «ШЛЯРА ШЛЯРА ШЛЯРА», на рукавах – «КРЫСА», на груди, прямо на молнии, – «Я». Получилось: «Я КРЫСА». Как остроумно, блин.
Хорошо, что на улице уже стемнело, и арт-перформанс на моей куртке не так бросался в глаза. Хорошо, что у меня была ещё одна куртка, которую я привезла из Мурманска. Хорошо, что когда я вернулась домой, Тамары не было – она ушла с Мирой к подруге.
Я свернула испорченную куртку и быстро засунула её под кровать. На следующий день, по пути в школу, выкинула пакет с курткой, костюмом, кроссами в переполненный мусорный бак.
Улики уничтожены
С формой было сложнее. Да, я ее выбросила, но понимала – надо что-то придумать. Запасной в моем скудном гардеробе не было. У меня были кое-какие деньги. В итоге все их я потратила на новую форму и кроссы.
Но это меня не спасло от главного – от двойки по физре. Запись в электронном дневнике Тамара, разумеется, увидела. Её реакция не заставила себя долго ждать
– ДВОЙКА?! – её крик пробил даже дверь моей комнаты. – Ты, бессовестная, ещё и прыгать на физре разучилась?!
Она не стала слушать никаких объяснений. В её мире не было забывчивости, была только лень и злой умысел. Она ворвалась в комнату с эмалированным ведром в руках. В ведре была грязная, мыльная вода после мытья полов.
– Раз такая неблагорарная свинья, в грязи и спи! – крикнула она и с размаху выплеснула всё содержимое ведра на мою кровать. Простынь, одеяло, подушка – всё мгновенно пропиталось мутной водой.
Я стояла, остолбенев, глядя на это болото.
– А теперь убирай! – скомандовала Тамара. – Чтобы ни капли! И на полу тоже!
Я, плача от унижения и бессилия, опустилась на корточки и начала собирать воду тряпкой, выжимать её обратно в ведро. Тамара стояла надсмотрщицей, скрестив руки на груди. Потом, когда я потянулась за тряпкой, она пнула меня ногой в бок. Не сильно, но ощутимо.
– Шевелись быстрее!
В ту ночь я спала на полу, на одеяле, которое нашла в шкафу. И думала: вот оно. Вот оно настоящее наказание. Не дурацкие надписи краской. А вот это.
Вплоть до осенних каникул я до смерти боялась, что Акимов снова испортит что-то из моей одежды. Но у него была еще одна черта – он старался не повторяться.
Он вообще со мной почти не заговаривал. Всю грязную работу, все словесные унижения взял на себя его друг Мон. Тот, с невозмутимым лицом, мог остановиться рядом и на протяжении минуты, монотонно, как прогноз погоды, перечислять, насколько я никчёмная, страшная и тупая. В последующие годы тоже. Акимов в этом плане не марался. Он был, скорее, режиссёром-постановщиком, а не актёром. Заговаривал со мной крайне редко, но каждый раз – коротко, тихо и до дрожи в коленях.