Ната Вади – Разрешаю ненавидеть (страница 16)
– Я уж поняла.
Мы какое-то время молчим.
– Пить или есть хочешь? – вдруг спрашиваю я, сама не понимая, зачем это говорю. Какая-то автоматическая вежливость, вбитая мамой когда-то в прошлой жизни. Будто забыла на секунду, кто сейчас передо мной.
– Нет… у меня начались вертолёты.
Господи, у него белая горячка. Я, конечно, толком не знаю, что это, но вроде как помешательство от алкоголя, не?
– Чего?
– Ну, когда нафигачишься, голова кружится, а окружающие предметы с ней на пару. Это называется вертолёты. Не знала?
– Нет. Мне шестнадцать, – сухо отвечаю я.
– Я помню, семнадцать тебе будет в мае, – тихо говорит он, глядя в потолок.
Какая осведомленность! Снова наступает молчание. Смотрю в окно на бесконечные вспышки фейерверков в нашем и соседних дворах. Чувствую, что Акимов тоже следит за ними, но и за мной периодически тоже. Это начинает меня нервировать.
– Перестань уже.
– Что?
– Пялиться.
– Просто у тебя бабочки красивые, – говорит он с улыбкой, и в его голосе нет привычной издёвки.
Я фыркаю. Балабол.
Тишина. Потом он говорит, не глядя на меня:
– Можно тебя поцеловать?
Точно, у него белая горячка, я же говорила! Резко поворачиваюсь к нему.
– Чего-о-о?
– Можно тебя поцеловать? – просто повторяет он, как будто спрашивает, который час.
– У тебя белочка, Акимов? – не веря своим ушам, спрашиваю я.
– У меня бабочка, – отвечает он совершенно серьёзно.
– Что ты несешь?
Акимов вздыхает, поворачивается на спину и смотрит в потолок.
– Забей. Я просто, когда пьяный, по традиции целую всех окружающих. Игра такая. Как-то проспорил…
Ну хоть что-то объяснимое. Отвратительное, но объяснимое.
– Вот выйдешь отсюда, можешь хоть всех прохожих перецеловать. Не вопрос.
– Я подумаю над твоим предложением.
Пауза. Длинная.
– А твой парень где? – снова нарушает тишину он.
– Кто?
– Белый.
Вот как. Значит, заметил и надумал всякого.
– Он мне не парень. Друг.
Акимов хмыкает.
– А он то знает об этом?
– Я даже не собираюсь на это отвечать..
– Ладно. Друг так друг.
Ещё одна пауза. Будто он думает, что можно еще выдать. Или пытается собрать буквы в слова, а короткие фразы в предложения.
– Мы с тобой… теперь не в контрах?
– В контрах? – переспрашиваю я, не понимая.
– Ну, ты меня терпеть не можешь. И всё такое. А теперь я вот тут лежу. Значит, не в контрах?
– А с каких пор, Акимов, – говорю я, специально чётко выговаривая его фамилию, – ты воспылал ко мне адекватным отношением?
– Я же больше не веду себя как… . Так что давно.
– А «давно» это с какого, прости, летоисчисления? С тех пор как ты в школу вернулся?
– Почему? А в прошлом году…
– Акимов, – резко перебиваю я. – То, что ты сейчас лежишь на моём балконе, значит лишь то, что я не могу от тебя избавиться без последствий для себя. Понял? Я никогда не смогу к тебе нормально относиться. Потому что ты был по отношению ко мне полным уродом. И все еще остаешься полным уродом. Я не понимаю, как ты можешь этого не осознавать…
Он тихо говорит, глядя в темноту за стеклом:
– Я осознаю, но…
– Нет! – почти кричу я, но тут же быстро понижаю голос. – Нет, иначе бы ты даже сюда не зашёл. И бог знает, что ты там напланировал, какие очередные, – я изображаю в воздухе кавычки, – «сюрпризы» рождаются в твоей голове. Может, ты решил найти у меня в квартире какие-то «страшные» секреты и всем рассказать? Не знаю. Собрать компромат, чтобы потом снова издеваться. Так вот сразу: у меня нет ничего интересного. Абсолютно.
Он вздыхает, глубоко, будто устал.
– Яра…
– И с каких пор я «Яра»? Была «Шлярой», «крысой». А тут вдруг «Яра»?
– С тех пор, как я вырос, – говорит он серьёзно, поворачиваясь ко мне.
– Я бы так не сказала. Если бы ты вырос, не приперся бы ночью к чужому человеку в таком состоянии, не думая о том, что дома в Новый год могут быть родители, которым явно не понравится, что к их несовершеннолетней дочери заваливаются пьяные парни!
Он молчит. Покусывает губу. Кажется, мои слова дошли до его крошечного мозга.
– Можешь мне сделать подарок на Новый год?
Он снова поворачивает голову ко мне.
– М-м?
– Продолжай меня игнорировать – это было просто супер. Лучший подарок.
Он смотрит на меня несколько секунд. Потом кивает.
– Окей. Понял.
Мы больше не разговариваем. Я вижу, как он опускает руку на глаза. Через пять минут улавливаю его ровное, но тяжёлое дыхание. Ну а чего я ждала? Пьяный, уставший – конечно, уснул.
Ухожу в свою комнату, закрываю её на замок – чего никогда раньше не делала, потому что Тамара запрещала. Да, Акимов обещал не трогать. И вроде не тронул. Но… мало ли.
Просыпаюсь около шести утра. От тихого шума на кухне. Слышу приглушённое «чёрт». Мира ещё дрыхнет вовсю – она знатная любительница поспать.