Ната Вади – Разрешаю ненавидеть (страница 18)

– Понятно. У Тамары дочь родилась? – неожиданно спрашивает она.

Я вздрагиваю.

– Что? Откуда вы…

– Я с ней в школе училась. Очень давно. Только на год младше. Как была мегерой, так и осталась, – говорит врач, и в её голосе звучит лёгкое презрение. – Приходила ко мне как-то лет восемь, а то и чуть меньше, назад. Жаловалась, что забеременеть не получается. А у тебя отец в море так и ходит?

– Ага, – киваю я, поражённая её осведомленностью.

– Ну, я ей и сказала тогда, что нужно… пытаться чаще нескольких раз в год. Быстро поднимает на меня чуть виноватый взгляд, ей, видимо, кажется, что она перегибает с подробностями при несовершеннолетней, – дальше просто машет рукой. – Короче, не важно. А мачеха твоя орала на всю больницу – я тогда ещё в муниципальной работала – что все некомпетентны. Отзывы накатала, проверки натравила. Меня, кстати, так и не узнала. Ну и ладно.

Протягивает мне готовую справку и листовку с рекомендациями по гигиене для подростка.

– Держи. Всё в порядке, мачеху свою позови, не думаю, что она уйдет без личного подтверждения.

– А вы… а вам… ну ничего не будет, вы же… просто написали…Она изгибает бровь и усмехается.

– Так тебе есть что скрывать все-таки?

Делаю огромные глаза и активно мотаю головой из стороны в сторону.

– Нет… нет! Честно!

– Ну и все тогда. Я в любом случае увольняюсь и переезжаю в другой город в следующем месяце. Так что иди уже.

Беру бумажки, чувствуя странную смесь облегчения и новой, щемящей грусти. Почему вот эта чужая женщина проявила ко мне больше человечности, чем «родные» вокруг?

Тамара, получив справку и поговорив с гинекологом, рвёт и мечет. Всё её надуманное представление о моём «разврате» рушится. Она слишком резко сдаёт назад на парковке и чуть не въезжает в чужую машину. Потом высовывается в окно и орёт на ни в чём не повинного мужика, который просто шёл мимо. Её злость ищет выход.

И, конечно, привычно находит.

Дома она сразу отводит Миру на её лоджию, включает мультики на максимальную громкость. И возвращается по мою душу.

А дальше… дальше уже всё понятно. Но сегодня – не совсем так, как всегда. Тамара будто с катушек съехала. Не останавливается. Ремень свистит в воздухе, попадая по спине, бёдрам, рукам, которые я поднимаю, чтобы защитить голову. Я всё еще не плачу. Просто жду, когда это кончится. Но сегодня оно не кончается. Она продолжает и продолжает, её лицо искажено какой-то нечеловеческой, тупой яростью. От того, что её донос оказался ложным? От того, что она не может предоставить отцу «доказательства» моей «испорченности»? От собственного бессилия и злобы на всю свою жизнь?

Появляется странное ощущение, что сегодня она меня добьёт. Тело горит огнём, каждый вдох уже даётся с трудом. Я закашливаюсь от ударов так, что начинает першить в горле. Потом кашель становится надрывным, каким-то лающим.

Вдруг я чувствую во рту теплый, металлический привкус. Откашливаюсь прямо на пол. На паркете алеет небольшое красное пятно.

Кровь.

Я замираю, смотря на него. Потом меня накрывает новая волна кашля – и снова.

Тамара уже тоже остановилась, запыхавшись. Её взгляд падает на пол. Она резко бледнеет.

– Ярослава, ты чего? – её голос звучит странно, испуганно.

Не могу сфокусировать взгляд. Всё плывёт. Снова кашель. Снова красные пятна. На меня накатывает неимоверный страх.

– Вызывай… скорую… – хриплю я, едва выдавливая из себя воздух из-за паники.

– С ума сошла? – её испуг становится еще масштабнее. – Это просто… это просто… Всё пройдёт сейчас. Ты ведь… щёку прикусила, наверное! Нет, даже точно!

Но в её глазах читается настоящий ужас. Не за меня. За себя. За возможные последствия.

– Не смей никуда и никому звонить, поняла? – она шипит, наклоняясь ко мне. – Иначе сестра останется без матери. Ты этого для неё хочешь?

Я слабо хмыкаю. А то, что сестра может остаться без сестры – это не так страшно, да?

– Ты это… давай, не придуривайся, – её голос дрожит. – Наверняка просто щёку прикусила, говорю же. Иди к себе в комнату, полежи. То, что ты тут на полу натворила, я уберу. И… мы с Мирой вечером уедем к бабушке до конца каникул.

Она даже помогает мне встать. Но я отшатываюсь. Нахожу в себе силы, чтобы дойти до своей комнаты и рухнуть на кровать. Всё тело – один сплошной синяк. Дышу поверхностно, боясь спровоцировать новый приступ кашля.

Тамара ещё раз заглядывает в дверь, пытаясь меня «дожать».

– И чтобы я больше ни о каких твоих выходках не слышала. Поняла?

– Уйди отсюда, – выдыхаю я, глядя в потолок. В голосе нет ни злости, ни страха. Только пустота.

Они с Мирой действительно позже уезжают, когда Тамара понимает, что со мной все в порядке. По ее меркам, конечно же. Утром, просыпаясь с небольшой болью, понимаю, что всё действительно не так плохо, как казалось вчера. Да, тело немного ломит, новые синяки цветут сиренево-жёлтыми полями. Небольшой порез на щеке от пряжки ремня затянулся корочкой. А кровь… кровь, скорее всего, была либо от того, что я действительно прикусила щёку, либо от того, что кашляла до разрыва мелких сосудов в горле. Но страх… паника были самыми настоящими.

Тамара названивает мне, проверяет. Вдруг я тут окочурилась одна, а ей потом отвечать. «Господи!» – думаю я с горькой иронией. Я всегда говорила, что в жизни ненавижу только Тамару и Акимова. Нет. Только Тамару. Акимов со своими двухвостками в кармане и дурацкими выходками с мачехой даже рядом не стоял. Её ненависть – это что-то другое. Холодное и нечеловеческое.

Не отвечаю на её звонки, отписываюсь короткими сообщениями: «Всё в порядке». Этой нелюди больше ничего не надо.

А ещё в моей голове крутится мысль: всё это из-за Акимова. Косвенно, но из-за него. Да, в этот раз он сделал это не специально. Просто дурака свалял. Но я всё равно ему отвечу. Хочу, чтобы хоть раз в жизни он почувствовал последствия. Пусть мелкие, пусть смешные. Но почувствовал.

Нужно сказать, что тот раз был последним, когда Тамара хоть пальцем меня тронула. Скажем так, это был мощный, в буквальном смысле кровавый финал её «воспитательных» методов. И нет, не потому что мачеха вдруг испугалась или осознала, к чему могут привести такие «марафоны». А потому что Дёма сделал мне лучший новогодний подарок. Запоздалый, но лучший.

Он пришёл ко мне и просто развернул передо мной на экране ноутбука фотографии. Качественные, чёткие. На них Тамара. В Шерегеше. В обнимку с каким-то усатым мужиком, явно моложе нее (видимо, тем самым Виталиком), в дорогой горнолыжной экипировке. Они смеются, целуются, пьют глинтвейн на открытой веранде.

Я смотрю на фото, потом на Дёму.

– Откуда у тебя это?

– Сам сфоткал почти неделю назад, – гордо говорит он, улыбаясь во все тридцать два.

– Это… Шерегеш.

– Всё верно-о-о-о.

– Но она же сказала, что с Мирой уехала к бабушке…

– Ну, Миры с ними не было, – пожимает плечами Дёма. – У бабки своей, видимо, и была.

Я вглядываюсь в фото. На заднем плане – потрясающие виды.

– И в чём подарок?

Дёма даже как-то немного скисает. Энтузиазм гаснет.

– Эх, ты, Ярик. Что ж ты у меня такая немножечко недалекая, – шутливо замахиваюсь на него рукой, парень резко отпрыгивает. – В том, что я сейчас скидываю тебе эти фотки, а ты пересылаешь их ей. И прямо говоришь, что это от меня. И если она хоть раз ещё тронет тебя, эти фото полетят не только твоему отцу, но и руководству того мебельного магазина, где она теперь работает. И её усатому дружку, у которого, я проверил, тоже семья имеется.

Смотрю на него с открытым ртом.

– Ты хочешь, чтобы она меня прибила окончательно?

– Я хочу, чтобы она тебя больше никогда не трогала, – говорит Дёма, и в его глазах нет и тени шутки. – Думаешь, я не понимаю, откуда этот порез на щеке?

Краснею и отвожу взгляд.

– Она там за всё платила, – продолжает он. – И за костюмы, и за домик… Думаешь, откуда деньги? Отец твой явно не настолько щедрый, чтобы содержать вас с сестрой, жену и… ее мужика.

– Ты что, за ней следил?

– Ну, я не то чтобы прям люблю кататься на лыжах… – он ухмыляется. – Но, как видишь, мне было чем заняться. Короче, суть ты поняла. Я тебе зуб даю, что это сработает.

И он оказывается прав. Это сработало. Особенно когда я с дрожащими руками, но твёрдым голосом говорю ей, что фотки не только у меня, но и у Демьяна. И что мне глубоко наплевать на то, что она фактически живёт с другим мужиком на деньги моего отца – а это было именно так, потому что Тамару недавно «попросили» из крупной компании, и теперь она работала простым бухгалтером в каком-то местечковом мебельном магазине за три копейки. Отец, естественно, ничего о смене работы не знал.

В квартире тогда повисла мёртвая тишина. Потом она прошипела: «Ты…». Но договорить не смогла. В её голосе впервые за всё это время я услышала не просто злость, а ужас. Настоящий, животный страх разоблачения. Договор был заключён. Железно: Тамара ко мне не прикасается, а отец ничего не знает. Хрупкий нейтралитет, купленный шантажом.

Теперь, с неожиданно обретённой (хоть и все равно шаткой) безопасностью дома, мои мысли снова вернулись к Акимову. Я хотела, чтобы он хоть раз почувствовал на себе вселенскую несправедливость. Ощутил последствия своих действий. Даже если они были не намеренными в этот раз. Маленькую, но мою собственную месть.

Прочитала в интернете, как затупить лезвия на коньках. Не полностью, конечно, а так, чтобы они быстро потеряли остроту. И не без помощи Дёмы (который качал головой, но всё же помог, потому что «друзья делают глупости вместе») провернула это с коньками Акимова. Он вечно бросал их в школьной раздевалке после уроков, потому что тренировка была позже.