Ната Вади – Разрешаю ненавидеть (страница 15)

«Обидел». Слово такое крохотное и ничего не значащее выбрал. Обидел – это когда не позвал на день рождения или обозвал дурой в сердцах. А не когда два года твоей жизни методично периодически подставлял и издевался.

Урод. Как есть урод.

Я в ответ просто молчу, сложив руки на груди. Он усмехается как-то грустно.

– Короче, по твоему взгляду вижу, что мириться мы не будем.

Потом продолжает, глядя куда-то поверх моей головы:

– А если я скажу… что мне нагадали в новогоднюю ночь прийти к девчонке во всём розовом и с… эээ… это что, бабочки? Ну, с бабочками на глазах? И искупить грехи…

Шутник нашелся. Боже, за что мне это? Чего он приперся? У него же друзья есть. Хотя с Моном и Ромычем он после своего возвращения особо не контачит. Ну ладно, зато точно имеется куча девок. Вика как-то говорила, что у Акимова принцип – с девчонками из своей школы не связываться. Но с другими – ещё как… Викуля даже хотела ради него перевестись, считая, что в этом вся причина того, что они с ее ненаглядным все еще не вместе. Ха-ха, блин, ну конечно. Родители ей не разрешили, естественно. Можно сказать, разрушили счастье влюбленной Каргиной и ни о чем не подозревающего Акимова.

– Наряди одну из своих фанаток и будет тебе счастье. Уверена, там ты тоже нагрешил, – огрызаюсь я.

– У-у-у, – он качает головой, – ты, конечно, изменилась, Ярослава. Дерзишь на пятёрку.

– Вставай сейчас же и уматывай! Что непонятного?

– Слушай, правда, я уйду. Понял, не дурак. Просто, блин, кажется, уже не встану. Пока что… Переборщил. – Он смотрит на бутылку. – …вот с этим.

– Ты издеваешься надо мной?

– Нет, я серьезно.

В этот момент снова раздаётся звонок в дверь. Мои глаза становятся круглыми, как в мультиках. Вот теперь это точно Вера Петровна.

Акимов смотрит на меня, и в его взгляде на секунду проскальзывает что-то вроде опасения. Или осознания. Или того и другого.

Я почти нечеловеческими усилиями хватаю его за куртку, поднимаю и начинаю тащить за собой. Он тяжёлый, как мешок с картошкой, но кое-как поддаётся. Пыхтит и пытается не грохнуться. Заталкиваю его в комнату Миры – она ведь спит в моей – и шиплю ему в лицо:

– Только попробуй вякнуть. Или выползти отсюда. Понял?

Акимов с до смешного серьёзным выражением лица делает вид, что закрывает рот на замок и выкидывает ключ.

Захлопываю дверь в комнату и бегу открывать.

– Ой, Ярочка, с наступившим тебя! – говорит соседка, розовощекая, во всем блестящем, как диско-шар на минималках. – Ты так долго открывала, я уж думала, спишь!

– И вас с Новым годом, Вера Петровна! – выдавливаю из себя улыбку. – Я просто в ванной была, хотела вот это смыть и спать ложиться.

– Ой, а я вас с Мирой пришла позвать с нами фейерверки во дворе запускать и вокруг ёлочки повеселиться! А то чего вы тут вдвоём…

– Спасибо, правда, но Мирочка спит. Не дотерпела до Нового года.

– Ой, ну давай её разбудим, ничего страшного!

Я смеюсь. Точнее, сильно пытаюсь изобразить беззаботный смех, а это чертовски сложно, когда в двух шагах в комнате торчит пьяный Акимов, который в любую секунду может что-нибудь выкинуть. Например, себя. Из комнаты. Настолько живо все это представляю, что приходится даже обернуться на всякий пожарный.

– Да я её пыталась разбудить за десять минут до Нового года, она ни в какую. Уж если уснула – будет дрыхнуть до утра.

– Ой, ну ладно. Ты, Ярушка, тогда хоть с балкона салют посмотри, красивый будет!

– Хорошо-хорошо, спасибо, что позвали!

– Ой, пойду я…

Закрываю дверь. Мысленно проклинаю её коронное «ой», начинающее каждую фразу. Обычно оно меня не бесило. Сейчас, кажется, начало.

Захожу в комнату к Мире. Акимов уже расположился на полу, облокотившись на шкаф. Ноги, видимо, не держат. Снял куртку и аккуратно повесил её на детский стульчик. Деловой какой. Обосновался.

Придурок смотрит на меня и подмигивает.

– Интересная позиция по жизни – начинать любую фразу со слова «ой».

Хах. Стараюсь не улыбаться. Только не ему! Я бы сказала, что у дураков мысли сходятся. Но из дураков тут только он один.

Акимов обводит комнату взглядом. Плюшевые игрушки, постеры с пони, кукольный домик.

– Тут всё… такое м-м-м розовое. Не думал, что тебе это нравится. В чертовом омуте Барби водятся, так получается?

– Это комната моей сестры, придурок.

– А свою покажешь?

Хочется ляпнуть что-то типа «а больше тебе ничего не показать?». Но я вовремя прикусываю язык. Поэтому просто молчу и тупо прожигаю его взглядом. Он отводит глаза.

– Понял, не покажешь… Чем займёмся?

– Теперь будем ждать, пока Вера Петровна с семьёй выйдут во двор, чтобы ты мог незамеченным выйти из квартиры.

– М-м-м.

Замечаю, что Акимов своими телесами раздавил валяющуюся на ковре маленькую кроватку для кукольного домика Миры. Мы же её только вчера склеили! И, кажется, теперь слышу, как стульчик кукольный тоже уже хрустнул.

– Акимов, чёрт бы тебя побрал, ты своей задницей ломаешь Мирины игрушки! Встань и пересядь в кресло что-ли!

Он пытается встать. Даже искренне старается. Правда, у него это очень плохо получается. Я не выдерживаю и тащу его за худи вверх так, что швы трещат. Он поднимается, но не может устоять на ногах и заваливается на меня. А я не могу удержать его вес. Лось чёртов! Мы вместе валимся на пол. К счастью, там мягкий детский коврик. Но больно всё равно будет.

Не будет.

Акимов успевает упереться одной рукой в пол, а другой – подхватить меня за талию и смягчить падение. Это при том, что с координацией у него сегодня такая беда! Потом отпускает, и я приземляюсь без последствий вроде отбитой головы или копчика.

Проблема в другом.

Теперь Акимов нависает надо мной, всё ещё опираясь на одну руку, а другой продолжая держать меня. И смотрит. Тяжело и усиленно дышит, так что его грудь на каждом выдохе касается моей. Смотрит так… что мне становится сильно не по себе. Даже ещё сильнее, чем от того, что он практически на мне лежит. Он смотрит, будто ему физически больно. Но он, вроде, тоже не ударился… Потом его взгляд уходит с моих глаз на губы. И застывает там. Акимов сглатывает.

Мне становится по-настоящему страшно. Мы практически одни. Мало ли что взбредёт ему в голову. Он хоть раньше меня никогда не трогал в этом смысле, даже намеков никаких не делал, но сейчас он взрослее, к тому же пьяный, и я не знаю, чего от него ожидать.

Я чувствую, как его большой палец, лежащий у меня на талии, медленно, почти неощутимо проводит по оголённому участку кожи чуть выше пояса штанов. Лёгкое, едва заметное движение. Но от него по всему телу пробегают мурашки. И тут точно никакое удовольствие не замешано. Только ужас.

Нет. Фу. Я тоже молодец – лежу, ничего не делаю. Надо срочно это остановить.

Резко отталкиваю его и шиплю:

– Слезь с меня!

Он как будто приходит в себя и быстро скатывается в сторону. На всех парах встаю и прикладываю к щекам прохладные ладони. Кажется, я горю от возмущения.

Вижу, как мой гость, которого никто не приглашал, сидит, склонившись, и трёт лицо обеими ладонями.

– Ты же сказал, что не тронешь меня, – напоминаю я, голос дрожит от злости и остаточного страха.

Он возмущённо и непонимающе поднимает на меня глаза.

– Так это ты меня на себя повалила! Я же не специально упал. Ещё и от возможных увечий спас. А теперь я виноват?

Ну… справедливо. Но я этого не признаю.

– Это потому что ты не можешь устоять на ногах, пьянь.

Еле-еле увожу его на лоджию. Она в Мириной комнате, полностью утеплённая, застеклённая. Там куча игрушек, небольшая софа, гирлянды, полка с книгами и полы с подогревом. Мы с сестрой любим здесь вместе валяться и читать. Акимов складывается в три погибели на софе, но, кажется, ему нормально. Я же занимаю маленький детский стульчик.

– Прикольно у вас тут, – говорит он, глядя на включенные гирлянды.

– Да.

– Яр… я это… уйду попозже. Клянусь. Просто… кажется, не смогу спуститься с пятого этажа. Если только кубарем. Сам не знаю, зачем приперся. Я не хотел.