Ната Чернышева – Принцесса Изабо и я (страница 8)

– Для какого резерва?

– Ну, попадётся он, допустим, стае медведей. Одного одолеет, потом поднимет, и вот уже их двое против стаи… А если резерв выбран, то…

– Магический упадок, две недели мигрень, медведи сожрали раньше, чем мигрень окончилась, – подхватила я. – Дружок, медведи не бегают стаями!

– А если их зачаровали на бег в стае?

На это я не нашлась, что ответить. Ок, в мире есть магия, бодрый скелет лошади за спиной – аргумент, причём аргумент убедительный. Про невыкапываемый топинамбур вообще молчу, больная тема. Так почему бы и не найтись придурку, который способен зачаровать медведей на бег в стае? Для полноты комплекта, так сказать.

– Пришли, – сказала я, обрадовавшись жердяному забору и мощным воротам, как родным.

Руки тут же зачесались ещё сильнее – копать, копать, копать, копа-а-а-ать!

– Пошли, кваса хоть попьёшь, – предложила я.

Но мальчик остался перед воротами:

– Ты что, я же – Ли Сец, мне нельзя!

– Баба Ная заругает? Так я скажу, что я пустила.

Он картинно вздохнул, нарисовав на своей мордочке сентенцию «все бабы дуры», и выдал снисходительным тоном:

– Пустишь меня, значит, пустишь и моего отца. А он с баб Наей в конфликте. А баба Ная хорошая!

Сумбурное объяснение, но ход мысли пацана я поняла. Он любил отца, но баба Ная, видно, учила его потихоньку вожделенному лесному чародейству, может, в пику папаше, а может, мальчишка ей нравился, как и мне. Было, было в этом узкоглазом чертёнке какое-то непередаваемое обаяние! Это он мелкий ещё сейчас, а подрастёт – пропали девки.

Внезапно он замер, вслушиваясь в для него одного звучавшую пустоту. Потом бледно улыбнулся мне:

– Отец зовёт…

Лихим прыжком взлетел на спину своего коня, и тот рванул галопом, две секунды – скрылся за ёлками, через минуту стих и топот.

А я бегом поскакала копать.

Копала до изнеможения, пока не свалилась. Свалившись, оценила свой труд – почти весь ряд, два или три куста осталось…

Много? Очень. Судя по тому, как тряслись и дрожали руки, завтра мне будет очень весело, в кавычках. А самое поганое, я поняла со всей степенью отчаяния, что не копать я не смогу. Вообще. Тут бы забиться в рыданиях, но я так устала, что на слёзы не хватило сил.

Бросила вилы, поплелась мыться.

После огородных работ купаться следовало в так называемом полевом душе, будке с огромным баком наверху. Бак хорошо прогревался на солнце, вода не требовала дополнительного подогрева. Это чтобы в дом не тащить грязь; разумно.

Я вышла оттуда в одном махровом полотенце, потому что не догадалась заранее повесить рядом чистую одежду. Шорты с футболкой ждали меня в моей комнате, эх. Да кто меня тут из противоположного пола видит? Шустрый Ли Сей-младший давно смылся. Кто ещё? Кот? Ха-ха.

Руки после копки болели, спину ломило, причём в разы сильнее, чем после вчерашней работы. Сказывалось и отсутствие привычки к деревенскому труду, и собственная злость. И – отчаяние. Как выкопать невыкапываемое, знаете? Вот и я не знаю.

Но, пока я задумчиво обирала горох с декоративной решётки, нарочно для гороха поставленной, из леса медленно вылезла машина – лопни мои глаза, Мерседес-Бенц! Рамный внедорожник самой последней модели, сколько стоит, даже называть не хочу. Много! Мерс остановился перед воротами, из него вылез Чёрт Спиридонович, оббежал вокруг и услужливо распахнул заднюю дверцу. Так лебезить он мог только перед хозяином.

Сам господин Ли Сец пожаловал, надо же.

Я поневоле ожидала щупленького азиата. Но нет. Из машины вылез качок под два метра, заросший дурными мускулами по самую шею. Лысый, в отличие от патлатого Чёрта. И только монголоидные щёлки маленьких глазок указывали на происхождение.

Этот мощный дядя подошёл к забору и уставился на меня ничего не выражающим взглядом. Кулаки у него были – почти с мою голову. Опустит такой на темя и вгонит тебя в землю по самую макушку с одного удара.

– Здрасьте… – пролепетала я, надо же было что-то сказать, ну, я и сказала первое, вылезшее на язык.

Ситуация – огонь. Перед воротами два мужика, от которых дрекольем не отобьёшься, особенно от старшего, а я – в одном полотенце! И полотенце, между прочим, короткое, сзади на попе толком не сошлось. Атас!

– Внучатая племянница Наины Кирилловны, Асклепия, – угодливым шепотком сообщил качку Чёрт Спиридонович, и тут же обратился ко мне:

– Не дело гостей перед воротами держать. Впустила бы, красавица.

И правда, что это я так с гостями, нехорошо и невежливо. Не подумала совсем, что это наоборот, гостям должно быть невежливо набиваться в гости к девушке, завёрнутой в одно-единственное полотенце. Пошла я к воротам, и уже протянула руку к засову, как меня почти физически дёрнуло назад бешеным окриком:

– Не трогать!

Я опомнилась, отдёрнула руку, сама себе удивляясь. Что со мной? Как пелена какая-то перед глазами… А баба Ная уже спешила к воротам. Когда успела появиться? Я так увлечённо копала, потом торчала в душе… Вот и не заметила, как Наина Кирилловна пришла…

Она отстранила меня крепкой рукой, встала, уперев кулаки в бока, и начала смотреть через забор на незваных гостей. Молча. Чёрт Спиридонович быстренько стушевался и живо переместился за широкую спину хозяина. На его подвижном лице отчётливо проступило: «А я чего? Я ничего! Меня заставили!» Даже у меня мурашки по коже побежали, хотя бабулин гнев предназначался не мне. Но бугай стоял как вкопанный и взгляда не отводил. Даже слегка улыбался, уголками рта. Я сразу возненавидела эту его улыбочку гадкую! Руки сами потянулись схватиться за что-нибудь острое. Чтобы – в глаз, если вдруг что, как папа учил.

Бугай еле заметно кивнул, признавая за бабушкой верх. Развернулся и – в машину. Чёрт Спиридонович придержал ему дверцу. Я поразилась тому, как Ли Сец при таких габаритах двигается – абсолютно бесшумно, как-то текуче, что ли. Как вода. Почему-то это сильно напугало.

Машина сдала задом, развернулась и уехала. Наина Кирилловна с облегчением утёрла проступивший на лбу пот. И обернулась ко мне.

Мне тут же захотелось провалиться сквозь землю и планетарную кору прямо в горячий центр нашей планеты, чтобы там сгореть в один миг. За то, что едва не впустила в дом чертей. За то, что собиралась смыться по-английски. За всё!

– Никогда, – яростно заговорила Наина Кирилловна – никогда не открывай ворота посторонним! Твой дом – твоя крепость! Впускать в него за здорово живёшь всякую нечисть – слишком дорогое удовольствие!

– Это не мой дом, – огрызнулась я, и схлопотала полновесную плюху:

– Теперь и твой тоже.

– Да какого… – я проглотила слово «чёрта», Чёрт теперь был для меня всего один – Спиридонович. – Баба Ная! Да этот забор – плюнь в него и он повалится! Толку с тех ворот! Если они своим бульдозером на забор наедут? Повалят нахрен, да и всё.

– Не повалят – обгадятся, – заявила баба Ная. – Поле забыла?

– А… – до меня начало что-то доходить. – Ты заколдовала забор?

– Положим, не я одна, – буркнула бабушка, остывая. – Но запомни крепко-накрепко, можешь вырезать у себя на лбу ножом и смотреться в зеркало каждое утро, в назидание: никого и никогда не приглашай в дом бездумно! Одна такая уже привела.

– Кто?

– Мать твоя непутёвая, – в сердцах высказалась баба Ная. – Притащила этого упыря Вырвиглазова, где только подобрала.

– Мой папа не упырь! – обозлилась я.

– Куда ему до настоящего упыря, – отмахнулась бабушка. – Топинамбур полгода копал… А вот Вам Ли Сец – дело другое, внученька. Совсем другое. Пустить его – что козла в огород.

Вам Ли Сец. Хоть бы в имечко вдумалась, дура. Я поёжилась, вспоминая, как едва не открыла ему ворота. Какой-то проклятый гипноз!

– Что ему нужно было?

– На работу к себе зовёт, – язвительно сообщила бабушка. – Главным агрономом.

– И что? – не поняла я. – Платить будет, разве плохо. Сама говорила – пенсия маленькая.

– У владельца «Ешь отличное» под кнутом ходить и Чёрту его кланяться? – яростно спросила она. – Ты, внученька, головой вниз в детстве не падала? Нет? Странно, а разговариваешь так, будто треснулась темечком о ступеньку, да не один раз. Никогда в жизни! Слышишь? Никогда в жизни у меня хозяина не будет! И тебе не советую. Потерять волю – хуже, чем потерять невинность, поверь мне. Без невинности прожить можно, но без воли – никогда!

Я вспомнила узкие щёлки глаз хозяина агрофермы, холодную улыбку, мощные кулаки и поёжилась.

– Переоденься, – велели мне. – Срамота одна.

Я глянула, а на мне из всей одежды – полотенце! Полотенце! Блин! Я побежала переодеваться.

ГЛАВА 4

Ночью мне не спалось, несмотря на усталость. Я снова увидела из окна проклятый туман, затянувший топинамбурное поле. Мне в голову упало посмотреть на него поближе, и я, недолго думая, сбежала вниз, как была, в ночнушке до пят.

… Туман колебался в сантиметре от протянутой руки. Тянулся, отступал, снова вытягивал к пальцам сырые молочно-белые, слабо мерцающие языки. Я легко могла шагнуть вперёд, никакого барьера не было, во всяком случае, я не чувствовала ничего. Но меня словно подморозило: я не могла сделать шаг. Один-единственный шаг, и я не могла его сделать!

Что колдовской туман сделает со мной?

Я не знала.

Ветра не было, стояла тишина, наполненная звуками деятельной ночной жизни. В траве выводили заунывную песню какие-то ночные насекомые. «Угу-ху, угу-ху!» – глухо ухало со стороны ёлок. Услышав впервые, я перепугалась до одури, потом привыкла и не обращала внимания. Филин ухает. Или дикий голубь. Какая разница.