Ната Чернышева – Принцесса Изабо и я (страница 5)

– Вы – ведьма, – убеждённо выговорила я. – Только ведьм не бывает!

– Не бывает, так не бывает, – покладисто согласилась она. – Вам, городским, виднее. Пошли-ка со мной.

Она легко встала и пошла по дорожке прямо босиком, не надевая обуви. Я поспешила следом.

Мы пришли на поле за домом. Поле весело цвело жёлтеньким, аккуратные ухоженные ряды, сочная зелень.

– Топинамбур, – объяснила баба Ная. – Прибыльная штука. Берут у меня клубни стабильно, продаю неплохо, всё прибавка к пенсии. Пенсии-то у нас, сама знаешь, какие… Так вот, медовая моя, выкопать надобно. В ящики сложить. Да, ботвой тоже не брезгают, на силос она идёт, хороший из неё силос! Ботву обязательно складывать, в мешки, да поплотнее.

Я открыла было рот, возмутиться насчёт рабства и использования детского труда. Мне ещё восемнадцати нет! Не имеет права!

– Выкопаешь – и езжай в свой город, – ласково закончила баба Ная. – Молодая, здоровая, не то, что старая ведьма с прострелом в пояснице. Думаю, справишься быстро. И тебе хорошо, и мне, старой, польза.

Это у кого это прострел в пояснице? Кто тут старая? Та, что под ор музтвшного дерьма на шпагат в шесть утра садится легко?!

Я посмотрела на поле. Великовато, но за неделю выкопаю. Отчего бы и не выкопать-то.

– Точно отпустите? – спросила я подозрительно.

– Точно отпущу, – кивнула она. – Вырвиглазова отпустила тогда. И тебя отпущу. Так как, по рукам?

Я долго не думала. Подумаешь, выкопать поле топинамбура. Что его копать-то? Шесть рядов!

– По рукам! – заявила я.

Мы пожали друг другу руки.

– Можешь приступать, – предложила баба Ная. – Раньше начнёшь – раньше закончишь.

И пошла по дорожке к дому, мурлыкая себе под нос: «Улыбайся, улыбайся, невесомости поддайся, и – улыбааааайся»…

Я плюнула, взяла вилы и пошла на баррикады.

***

Копать оказалось не так уж и тяжело. Растения хорошо окучили, грядки возвышались над междурядьем почти на полметра. Берешься за стволик, поддеваешь вилами, оп-па – корешки кверху. У топинамбура сочные клубни, можно есть сырыми, можно жарить, как картошку, квасить, как капусту, что-то ещё с ними делают. Для похудения хорош, говорят. Особенно, если ничего, кроме топинамбура, полгода не жрать, – похудеешь с гарантией.

Я копала, копала и копала. Пришёл кот. Покрутился рядом, сказал глубокомысленно:

– Мнэ-э… беда! Попала ты, дурная. М-да, попала.

Я разогнулась, вогнула вилы в рыхлую землю.

– Тебе наподдать?

Кот презрительно дёрнул хвостом и удалился, демонстративно неспешно, задрав хвост трубой. Швырнуть в него шлёпком так и тянуло, но я сдержалась. Мало того, что кот, так ещё и робот. Что зазря обижать!

Я хотела копать дальше, но вдруг заметила, что времени прошло, оказывается, порядочно. На двор спустились лиловые сумерки, небо налилось ало-золотым закатным светом. Вот бы влезть на крышу, посмотреть, как заходит за вершины древних елей солнце! Но, разумеетсЯ, не сейчас, сейчас, судя по небу, оно уже закатилось.

Я отволокла тачку с клубнями к сараю, там сгрузила добытое и распихала по ящикам. Потом сгоняла тачку за мешками с ботвой. Уф. Выкопала половину ряда, даже чуть больше. Так, по полряда в день, за двенадцать дней управлюсь. А то и раньше. И – домой, домой, домой!

Двенадцать дней в начале лета – не всё лето, можно пожертвовать.

Так наивно я тогда рассуждала.

Приятно после физического труда принять душ, выдуть литр домашнего кваса с совершенно обалденным хлебным духом, заесть оладушками со сметаной и завалиться в чистую постель!

Баба Ная снова куда-то ушла, я в доме осталась одна, и мне бы бояться, столько в тишине обнаружилось вдруг стуков, скрипов, звуков, но страха не было ни капли.

Как будто я…

Как будто всю жизнь бродила не известно где, а сейчас вернулась домой…

Я сердито прогнала неприятную мысль: никуда я не вернулась, мой дом – Камышовая улица-тринадцать, квартира тринадцать. Выкопаю проклятый топинамбур, уеду и даже не оглянусь.

На кровать мягко вспрыгнул кот, прошёлся по краю. Глаза у твари горели бледным демоническим огнём.

– Чего тебе? – нелюбезно буркнула я.

Кот сел на моих ногах, обвил себя хвостом.

– М-р-р-э, злишься?

– Тебе-то что?

– Нр-р-равишься.

– Ещё скажи, влюбился, – съязвила я.

Нет, ну сказать кому – сижу ночью в постели, разговариваю с котом. Сразу в психиатрическую позвонят или послушают, что ещё занимательного нести буду? Я шевельнула ногой – тяжёлый, скотина.

– Тебя как звать-то? – спросила, сходить с ума, так с музыкой.

И потом, я же поняла ещё раньше – это робот. Кот-робот на нечёткой логике. Потому и разговаривает. Нормального кота говорить не научишь.

– Василий я, – с огромный достоинством представился кот. – Василий Бегемотович.

Бегемотович! Я не выдержала, заржала так, что слёзы проступили. Бегемотович!

– Что смешного в моём имени? – обиделся кот, спрыгивая на пол.

– Не в имени… прости… папу твоего реально Бегемотом звали?

– А твой папа реально Генрих? – окрысился кот.

– Прости, – я отёрла щёки. – Мир?

– Подумаю, – сурово заявил кот, с коротким «мрррк» вспрыгивая на подоконник.

– Смотри, надумаешь мириться, а я уже тю-тю, – мстительно сообщила я. – Десять дней тебе на подумать, понял? Не больше.

– Свежо предание, – фыркнул кот и прыгнул наружу, растопырив лапы.

Я подскочила к окну: сумасшедший! Разбился! Но кота нигде не было видно, зато я увидела топинамбурное поле, как раз ту самую часть, где сегодня вечером ковырялась.

Вначале мне показалось, будто поле залила вода, из которой торчать лишь макушки, увенчанные цветами. Вода зеркалила ночное небо и только что народившийся узкий месяц бросал по волнам тоненькую дорожку. Но потом я поняла, что вижу не воду, а туман…

Сразу за пределами поля туман завихрялся клубами, поднимался вверх, ища и не находя выхода, будто натыкаясь на невидимую, но непреодолимую стену. Какое-то время я любовалась на эту удивительную загадку природы, потом пожала плечами и пошла спать.

А утром меня ждал сюрприз.

Встала поздно. То ли слишком устала за вечер, с непривычки на тяжёлом копательном труде, то ли баба Ная сжалилась надо мной и делала свою зарядку в наушниках, но я спала как убитая, и проснулась к полудню, не раньше. Вылезла во двор, зевая и протирая кулаками глаза, увидела, как на заднем дворе баба Ная закрывает багажник своей «Нивы», выкрашенной в вырвиглазно-розовый цвет. Закрой глаза, на сетчатке останется это розовое пятно как клеймо!

В багажнике, – я успела заметить! – стояли ящики и мешки, с добытым мною вчера урожаем.

– А, внученька, доброе утро, – ласково улыбнулась мне хозяйка. – Поехала я, как видишь. На весь день поехала. Вечером вернусь. Не балуй мне здесь.

– Доброе утро, – автоматически ответила я, а потом увидела…

В разум не вместилось. Стояла, хлопала глазами, ртом хлопала, как выброшенная на берег рыба, и слова сказать не могла. Баба Ная ехидно улыбалась, ожидая моей реакции.

Проклятая ведьма! Она знала! Знала с самого начала!

Топинамбур в раскуроченном мною вчера ряду стоял целёхоньким. И ряд был – как новенький. Как будто никто его никогда не копал вовсе. Если бы не воткнутые в землю вилы там, где я вчера закончила копать, я решила бы, что мне всё приснилось. Не считать ломоты в натруженных руках, ногах и спине.

– Что это? – крикнула я.

– Это, – сказала баба Ная, – то, что ты должна выкопать перед тем, как вернуться в город. Ты обещала. Слово дала.