Ната Чернышева – Принцесса Изабо и я (страница 4)

Ну, и что, что белого коня, то есть, «бугатти» нет. Может, за ёлками как раз стоит, отсюда не видно.

– Здравствуй, красавица, – показал незваный гость сразу сорок ослепительно сияющих абсолютной белизной зубов.

За красавицу убила бы. Я знаю, что никакой такой красоты неземной во мне нет, и не предвидится. Не повод, конечно же, комплексовать и искать ближайшую берёзу, чтобы на ней повеситься. Но и не повод принимать за чистую монету такое вот тупое вранье.

– Здрасьте, – сказала я, убирая за ухо выбившуюся из хвоста прядь. – Вам кого?

– А вы кто? – с любопытством спросил он. – Я вас раньше здесь не видел!

– Допустим, я Асклепия, – тип не нравился мне всё больше и больше. – А вы?

Не пойму, что с ним не так. Красивый. Дорого одет. Улыбается от уха до уха. А душа к нему не лежит. Со мной бывает такое. Первое впечатление, которое оказывается единственно верным. Себе дороже ему не верить.

– Чёрт, – мило улыбаясь, сообщил незнакомец

– Чего-о? – опешила я.

– Лысый Чёрт Спиридонович, – оскалился он, наслаждаясь моей обалдевшей рожей.

Он сунул руку в нагрудный карман, извлёк оттуда визитку в пластиковом чехле и подал мне через забор. Я осторожно взяла двумя пальцами.

На визитке, золотом по серебру, значилось: Агроферма «Ешь Отличное», генеральный директор – Вам Ли Сец, главный бухгалтер – Лысый Чёрт Спиридонович.

Во мне дрогнуло сочувствие к человеку. Не у одной меня, выходит, родители затейники. После Лысого Чёрта Асклепия Вырвиглазова звучит как песня.

– Оставьте себе, Асклепия, – небрежно отмахнулся он от попытки вернуть ему визитку. – Я не только бухгалтер, но ещё и юрист, – и добавил горделиво: – Не из самых плохих.

– А что же вы здесь делаете? В деревне?

– Деньги, – он слегка развёл руками. – Деньги, Асклепия. Уважаемый господин Ли Сец платит хорошо.

– Он китаец?

– Он – Ли Сец, – сурово отрезал Чёрт Спиридонович, и мне бы насторожиться уже тогда, но где там!

– А вы, простите, какими судьбами?

– К родственнице приехала, – буркнула я.

– К ро-о-дственнице, – протянул он. – К Наине Кирилловне, что ли?

– Именно к ней.

Незваный гость меня напугал. Упёр руки в бока и расхохотался так, что с деревьев вскинулись с галдежом птицы.

– И что смешного? – настроение у меня падало всё ниже и ниже.

– Да как что… Родственница, – ну, и ехидный же гад, я оценила, – Наины Кирилловны. По возрасту – внучатая племянница, не так ли? Дочь Генриха Вырвиглазова.

– Вы знаете моего папу? – подозрительно спросила я.

– Кто же не знает вашего папу. Упырь!

Мой папа врач, вообще-то хирург. Отчего у мамы такие мечты в мой адрес. Ей нравятся хирурги, и дочке – разумеется, ради её же блага! – она желает любимую профессию. Что же сама не выучилась на хирурга? Я спрашивала, вразумительного ответа так и не получила.

На забор вдруг вспрыгнул говорящий кот. Подошёл к нам, уставился на Лысого Чёрта – в упор. Глядел нехорошо, кровожадно примериваясь к горлу. А что, животина тяжёлая, навскидку – килограмм десять. Если вопьётся…

– Понял, – улыбнулся гость, поднимая ладони, мол, сдаюсь. – Понял, уже ухожу. Так вы, Асклепия, Наине Кирилловне-то передайте, что я приходил.

– Зачем? – спросила я. – То есть, для чего вы приходили?

– Она знает, – крикнул он, обернувшись на мгновение.

Скрылся за деревьями, потом я услышала звук мотора. Точно, конь белый вдалеке стоял!

– Чёрт, – задумчиво выговорила я. – Спиридонович. Лысый. А?

– Влюбилась? – ехидно поинтересовался кот, и, не дожидаясь ответа, подвёл безжалостный итог: – Дура!

– Пошёл ты, – я объяснила коту про гору в Перу. – А сам не пойдёшь, за хвост – да об угол.

– Маленького все обидеть норовят! – противным голосом проверещал кот, в диком прыжке уворачиваясь от моей руки.

Не собиралась я его об угол, конечно же, что я, живодёрка какая-нибудь, что ли. Просто за шкирку взять и подержать, помогает с наглыми, говорят. Когда их за шею и мордой по земле, мордой.

До вечера я слонялась по двору. Интернета не было, как мне и обещали. Телевизора я не нашла. От нечего делать, собрала полный тазик клубники, половину съела сама. Потом пошла и собрала ещё. Вроде сахаром её засыпать надо, быстро портится потому что. Но я не знала, сколько сахара на тазик отмерить и решила, что до вечера не испортится точно, а там баба Ная объяснит, что делать.

Нет жизни без Инстаграма! Даже селфи не выложить, глядите, завидуйте, Я. Ем. Клубнику. С Грядки, а у вас, в вашем городе, клубника из супермаркета, деревянная и кислая, по четыреста за корзиночку.

Нет в жизни счастья без Инстаграма…

За домом обнаружилось большое поле, ровными рядами уходившее до самого дальнего забора. На поле росли высокие растения с крупными жёлтыми цветами на макушке, их обычно высаживают на городских клумбах, а тут явно был замах на промышленное разведение. Я сорвала один цветочек, понюхала, снова удивилась. Что в нём такого ценного? Это же не картошка…

***

Баба Ная вернулась, когда я уже совсем почти с ума сошла от скуки. Оказывается, если ничего не делать – и нет под рукой интернета! И не хочется спать, ни в одном глазу! – это вешалка. Наина Кирилловна вошла в калитку и поганый говорящий кот тут же сунулся ей под ноги, держа хвост трубой. Как посмотришь, и не подумаешь, что робот. Кот и кот. Пока пасть не открывает.

Для разнообразия, старушка была в обычном летнем брючном костюме. Если со спины смотреть – очень даже ничего, но лицо выдавало возраст, конечно же. Не девочка. Хотя бабкой тоже особо не назовёшь.

– Баба Ная, – решительно сказала я – мне нужно вернуться домой!

– Ты уже дома, – поджав губы, отрезала она.

Поставила на лавочку сумку, села, скинула туфли, с наслаждением пошевелила босыми пальцами. Никакой грязи под ногтями, шикарный педикюр и лак с узором. Алый и чёрный, растительный орнамент, с переходом цвета – ноготь большого пальца самый красный, мизинец – самый чёрный. А на руках лак прозрачный, матово блестящий. Мне стало неловко за собственные обгрызенные ногти, и я невольно спрятала руки за спину, тут же нарвавшись на ехидный болотный взгляд.

Блин! Баба Ная следит за руками и делает зарядку, хотя уже сто лет как должна шаркать с палочкой и носить деревенский бесформенный балахон, а я… Блин опять. Ощущение – огонь. Словами – не передать. Но из нас двоих фору даст она, а не я. Хотя я моложе! Красивее! Я не бабка! Да блин!

– Вот что, медовая моя, – сказала она, чуть усмехаясь. – Была у меня сестра когда-то. Марьей звали. Подалась она сдуру в город, там нашла себе какого-то… Он её с животом и брось. Потом Марьюха в родах умерла. Роды, Асклепия, открывают двери гроба, так у нас бабки ведающие всегда говорили. Вырастила я племяшку сама, вот здесь, в этом самом доме. Нашла она себе Вырвиглазова… ладно, с уроком справился, отпустила я их в город. Да и не бросал он, тем более пузатую, женился. А вот когда ты родилась, надо было бы мне по уму тебя забрать.

– Почему? – напряжённо спросила я.

– Город – ненасытный Молох, пожирающий дивных детей, – непонятно выразилась она. – Но теперь всё правильно. Всё хорошо. Ты – дома.

Я оглянулась. Старый деревянный дом, сруб, потемневший от времени. Огороженное жердяным забором пространство. Ёлки, ёлки, ёлки, ёлки… Тишина, заполненная многоголосым птичьим гамом. Воздух, напоенный ароматами цветущих трав, полыни и мёда…

Что, я останусь здесь навсегда?

Спина взлипла едким потом. Я ведь останусь… покроюсь вся морщинами и буду… буду… буду… всю жизнь… У страха была повелительная ясность предвидения.

– Нет! – крикнула я. – Не останусь ни за что! Это не мой дом! Не останусь я!

Показалось, или на солнце и впрямь набежала тучка? Мир вокруг посерел, выцвел, наполнился сырым зловещим сумраком, словно из него ушёл солнечный свет, ушёл навсегда. И только баб-Наины глаза горели зловещей колдовской зеленью.

– Я. Не. Останусь, – раздельно выговорила я.

Наши взгляды схлестнулись как два боевых меча.

Я дрогнула, но не уступила. Уступи сейчас, и… и… и… и не знаю, что будет, но будет плохо, очень плохо, так плохо, что хоть топись. Баба Ная первой погасила свои мерцающие гляделки.

– Молодая ещё, – дёрнула она уголком рта. – Глупая. Я когда-то такой же была…

И наваждение схлынуло. Вернулось солнце, неподвижный воздух стронулся лёгким ветерком, унося запахи разрытой земли и тлена. Я дёрнула ворот, вздохнула полной грудью.

Не говорите мне, что мне показалось, привиделось, солнцем голову напекло. Не говорите этого! Вы рядом не стояли, не чувствовали, не осязали, не осознавали весь этот ужас кромешный. А он был. Он был настоящим.

– Баба Ная, – спросила я напрямик. – Вы – ведьма?

– Сама что думаешь? – добродушно поддела она.