Ната Чернышева – Принцесса Изабо и я (страница 3)

Да, я помнила, что где-то здесь есть село Гадюкино с жителями. Но в какой именно стороне затруднилась бы показать!

***

Ранним утром в небеса вонзился дикий вопль:

– Я птицу счастья свою отпускаю на юг, теперь сама я пою, теперь сама летаю… аа-а! У – ага!

Я спросонья подорвалась на постели, свалилась на пол, кинулась к окну, – да что ж такое-то!

Баба Ная поставила колонку на бочку, бочку прислонила к стене дома, и занялась утренней зарядкой, которую вообще-то положено отдавать врагу. У меня под окном занялась! Другого места на всём огромном дворе не нашлось.

– Улыбайся, улыба-а-айся, – вопила колонка, – невесомости поверь и отдайся! Улыбайся!

Шесть утра! Твою мать! Я застонала, повалилась обратно на постель, нагребла на голову подушек и честно попыталась заснуть. Какое там! Самый вкусный, самый сладкий, самый замечательный утренний сон скончался в муках от дикой бабкиной песни.

Это вообще попса! Это с поганого МузТВ песни, где одну фигню сутками крутят! Баба Ная смотрит МузТВ?!

Я с дрожью вспомнила анилиново-зелёные шортики для фитнеса и заправленную в них косу.

Повернувшись в сотый раз, я поняла, что сон забрал полярный лис, и вылезла из постели. Кое-как пригладила ладонью торчащие вихры, натянула тунику и пошла вниз. Добрая хозяйка отвела мне место под самой крышей, в мансарде. Как ещё назвать маленькую клетушку с окном в крыше, и крышей наискось? Я не возражала, комната мне понравилась. С той только оговоркой, что в ней не убирались со времён царя Гороха.

Именно на уборку был истрачен весь вчерашний вечер и половина ночи. Станете спать в катастрофически захламленной комнате с устрашающего размера паутиной по всем углам, с окном, сквозь которое ничего не видно, настолько стекло замурзано, с полом, который не мыли со времён строительства египетских пирамид? Вот я тоже думаю, что не стали бы.

Я носила наверх воду вёдрами. Мыла, скребла, мыла, скребла, пока глаза на затылок не вылезли. Опрокинула ведро, когда доставала намотанной на швабру влажной тряпкой паутину с потолка. Помыла ещё и лестницу…

Мне выдали комплект постельного белья, и я с опаской развернула пакет: а ну как, лежало сто лет, и пахнет так же. Но нет, пахло травами, кажется, полынью, и чем-то ещё, цветочным, а ткань оказалась настолько белой, что от этой белизны резало взгляд… Ночная рубашка повеселила – со складками на груди, подол до самых пят, но я подумала и прихватила её с собой в душ. Душ, естественно, ждал меня на улице – деревянная будка с баком наверху, бак нагревался на солнце, и к вечеру вода в нём была вполне годной для мытья. Мыло пахло аптекарской ромашкой и календулой, но кусок явно не фабричного производства… Как будто его варили вручную. Может, баба Ная делала сама, может, купила у тех, кто умел делать. В белой ночной рубашке я пошлёпала из душа в дом и остановилась, подняла голову к светлой полосе неба между макушками обступивших дом елей.

Северные ночи в июне светлы и прозрачны, звёзд не видно, но одна всё-таки подмигивала мне. Яркая. Марс? Или Венера? Я не знала. А в кустах завели свою песню ночные насекомые, сверчки, что ли, – «спаааать пора, спааааать пора…»

Это было вчера. А сегодня, обалдев от музыкального сопровождения бабулиной гимнастики я сползла по лестнице вниз на манер давно разложившегося зомби: нещадно болела голова.

Вот если бы я сама проснулась да на пару часиков позже, другое совсем дело. Но меня убило и даже разложило всю на гниль и слизь это дебильное «Улыбайся!», по децибелам превосходящее рёв взлетающего самолёта. В шесть утра!

Внизу, на широком деревянном столе стоял накрытый завтрак. Пахло… одуряюще. Яичница. Сало с чесноком. Оладьи. Сметана. Травяной чай… Возле стола суетилось нечто мелкое, мне по пояс, раскладывало вилки и ложки, я подумала – пацан, может, баб-Наин внук. Потом этот, с позволения сказать, «мальчик» обернулся, и я увидела густую бородищу и болотный огонь в маленьких глазках под кустистыми бровями. Ойкнула, вцепилась в стену, чтобы не упасть.

– За стол, – сурово велел мне незнакомец скрипучим голосом. – Наина Кирилловна накормить велели.

– А… где она сейчас? – спросила я. – Она с нами не будет?

– Ушли они, на дальние выселки ушли, – объяснили мне. – Вернутся к вечеру.

Дальние выселки. Любопытная тут география. Я села на лавку – вдоль стола вместо стульев стояли они, длинные, деревянные лавки без спинки. Подняла крышку с яичницы – мммм, аж голова закружилась от запаха. Откуда во мне взялся этот дикий голод? Я обычно так рано не ем.

– Эй, а ты… вы куда? – спохватилась я, увидев, что приготовивший мне завтрак собирается куда-то смыться. – Садитесь тоже!

– Не можно, – сурово ответили мне.

Он тут обслуга, что ли? Личный повар? У деревенской бабки? У бабки, которая по утрам делает зарядку под музычку с МузТВ, между прочим. И такую зарядку, которую я, наверное, при всём желании не повторю: у меня нога хоть и не старческая, а выше носа не вытянется.

– Наины Кирилловны здесь нет, – зашла я с козырей. – А я не скажу.

– Слово даёшь? – угрюмо спросил мужик.

– Слово! – торжественно поклялась я. – Ладно, не чинись, тут до чёрта всего, я в одно рыло не употреблю ни за что. Пропадёт!

Ох, ну он и ел, точнее, жрал! Будто его лет сто не кормили вовсе. А ведь мелкий же. Куда в него столько влезает?!

– Не лопнешь? – всё-таки не выдержала я.

– Не-а.

– Ну, смотри. Ты хоть кто? Я – Асклепия, но лучше звать попроще – Склепа. Никаких Склепушек, не люблю.

– Кузьма, – назвался тот, утирая рот.

– Ага, Кузьма, – покивала я. – И что скажешь, Кузьма?

ГЛАВА 2

– Ты попала, Склепа, – авторитетно заявил он, наливая терпко пахнущий травами чай и мне и себе.

– Вижу, – кивнула я, беря в руки тонкостенную чашечку. – А насколько?

– В зеркало посмотрись, – дали мне добрый совет. – Может, поймёшь.

Я вдруг вспомнила, что зеркал в доме как-то не видела. Или просто не обратила внимания? Оглянулась, но в кухне вправду не оказалось ни одного зеркала, даже у рукомойника.

– А где тут зеркало, Кузьма?

Но Кузьма исчез. Только что сидел, макал бублики в чай и в мёд, и пропал, будто не было его. Вот ведь поганец, я даже не услышала, как он смылся.

Я собрала посуду, подумала и вымыла всё, а что тарелкам киснуть. Удивилась, какие они белые и тонкие. Казалось бы, деревня, тарелки должны быть… ну, не знаю… глиняные там… тяжёлые, грубые. А оно вон. Щёлкнешь пальцем – звенит. Я перевернула одну тарелку – на дне с обратной стороны обычно пишут, кто изготовитель.

Валентин Юдашкин! Название бренда, и роспись, надо думать, самого Юдашкина роспись, отпечатанная на днище.

Коллекционная посуда, которая стоит… В общем, стоит. Какую-то, помню, давали за фишки при покупке в супермаркете, там сумма чека должна была быть от трёх тысяч, что ли, и тогда тебе давали фишки. Но эти тарелки были не супермаркетовские, те я помнила! У здешних рисунок по краям совсем другой.

Вашу ж мать!

Я почувствовала взгляд и обернулась. На кухне сидел громадный кот, тот самый, с забора. Сидел и пялился на меня зелёными гляделками. Я тоже уставилась на него: мне показалось, будто взгляд у кота слишком уж осмысленный.

– Мяу, – сказала я ему.

– Дура, – отчётливо выговорил кот.

Я села, где стояла. Говорящий кот, приплыли. Может, тут неподалёку цветёт что-то галлюциногенное?

– Говорящих котов не бывает, – заявила я. – Ты об этом знаешь?

– Умных девчонок не бывает, – отрезал кот и почесал себе лапой за крапчатым ухом. – И не «ты», а «вы». Ни один кот никогда и ни с кем не пил брудершафта!

– Эй! – возмутилась я, узнав текст. – Это плагиат.

Кот презрительно фыркнул:

– Сама ты плагиат. Героиня женского юмористического фэнтези. Плавали, знаем.

– Чего-о? – озверела я, срывая с ноги тапок.

Кот презрительно смотрел, как тапок летит ему прямо в морду, затем, в самый последний момент, взвился в прыжке, уходя от кары вбок и вверх, на окно, и уже от подоконника дал ехидный совет:

– В зеркало посмотрись! Мрвяв!– второй тапок едва не настиг его, пришлось спасаться, наплевав на достоинство.

Тьфу. Я подняла тапок, натянула на ногу. Подошла к окну. Мохнатого поганца нигде не было видно. Весёлый у бабы Наи котик. А может, не котик?

Я села на широкий деревянный подоконник. Потёрла переносицу пальцами: голова болела, но сейчас было не до неё. Ок, я поняла, баба Ная у нас очень непростая. Жаль, не расспросила маму, где её добрая тётушка раньше работала. Может, в секретном НИИ?

Тогда котик вовсе не котик, а этот… робот на нечёткой логике, про которую нам на информатике говорили. С нейросетью в башке, обученной поведению кошки и реакции на слова человека. Если так, то, слава богу, это не у меня чердак протёк! Будем жить.

Я вышла во двор, стала с любопытством оглядываться. Клумбы, цветы… Виноград… Клубника. Ёлки за забором. Забор, уже говорила, тьфу, ни о чём, плюнь – завалится. При этом ворота – как в бункере для защиты от атомной войны.

За забором – крапива, за крапивой – лесное разнотравье. Жёлтая мелочь, белый и красный клевер, какие-то синие, какие-то ярко-розовые или как говорят, в цвет фуксии, парочка чахлых ирисов, ещё что-то. Ёлки. Огромные, до неба, макушки в гроздьях будущих шишек.

И – мужик в клетчатом костюме-тройке, дорогом даже на вид. Начищенные до блеска ботинки, пижонская трость с головой собаки в качестве навершия, ослепительно-белые манжеты рубашки, галстук… йопта, галстук! В лесу. Пышные золотые кудри по плечам, точёное лицо, фиалковые глаза. Мечта любой девицы в возрасте от пятнадцати лет: принц.