Ната Чернышева – Принцесса Изабо и я (страница 2)
Вот так мы и оказались на дороге, уходившей всё дальше в лес, очень скоро из нормальной асфальтовой ставшей стрёмной грунтовой. Папа знал, куда ехать, усадил нас в «буханку» и погнали. «Буханка», она же «УАЗ» 2206, у него для рыбалки и охоты, как раз по дебрям рассекать. Древняя, как говно мамонта, но на удивление прочная. Полный привод, высокий клиренс, защита днища, цельнометаллический кузов – пулемёт на крыше ещё установить, и вся тайга наша.
Мне не дали даже толком рюкзак собрать! Прямо с утра разбудили – поехали.
– Зачем тебе смартфон там, где нет интернета? – спросила мама, наблюдая за судорожными поисками проклятого гаджета, вечно он куда-то пропадает, когда нужен вотпрямщас.
– Там даже электричества нет! – радостно сообщил папа.
Здорово он всё-таки разозлился за те покрышки. Мне даже стало совестно. Немного.
***
Всю дорогу я смотрела в окно и беспокоилась, что электричества действительно не будет. Деревня же. Гадюкино. Ну, и названьице! На ум лезла картина маслом: грязь, валяющиеся где попало в лужах свиньи с поросятами и эти самые гадюки, шипящие на каждом углу.
За КАДом жизни нет, это все знают.
Дорога убегала назад и вбок, вначале оживлённая трасса, затем скромнее, ещё скромнее, наконец, вовсе пошла грунтовка. Вдоль дороги тянулись линии электропередач, на старых, чёрных от времени, деревянных столбах в форме буквы Т. Иногда на этих столбах попадались гнёзда аистов…
Увидев первое такое гнездо, я обалдела. Пронзительно-синее небо, огромное гнездо и в нём – черно-белая птица, стоит на одной лапе. Птенцов или яйца не видно, у гнезда слишком высокие бортики. Но сам факт!
Впрочем, аисты скоро примелькались. Радовало, что линия электропередачи не заканчивалась, значит, в деревне не всё так плохо, как меня пугали. Электричество есть! А остальное не радовало ничуть. Вдобавок «буханка» свернула вообще в какой-то палеозой, неба из-за деревьев стало не видно совсем, и остановилась напротив деревянного забора.
Ну, как – забор. Колья, воткнутые в землю, и стянутые проволокой. На вершинах кольев сушились трёхлитровые банки и керамические горшки, висели пёстрые, связанные из полос ткани, коврики-половики.
Елки. Необъятные, седые, макушки где-то в космосе. Влажные запахи грибов и прелой хвои. Здоровый чёрный кошак на столбе у ворот, жмурит жёлтые глазищи и делает вид, что нежданные гости ему до лампочки. Кончик хвоста неожиданно белый и одно ухо белыми пятнами, а в остальном вполне себе ведьминский кот-бегемот. Мэйн-кун? А почему без кисточек на концах ушей тогда… Тьфу, что в голову лезет! Какая мне разница?!
Ворота – добротные, деревянные, с резным узором. Удивительно, зачем при таком хлипком заборе из тощих жердин такие мощные тяжёлые ворота? Что там за ними, бульдозер?
Ну, а дом…
Дом тоже оттуда. Из палеозоя.
Деревянный.
Не современный блок-хаус, а тот, древний, тёмный от времени, сруб с неожиданно современными стеклопакетами, правда, в деревянной же окантовке.
Папа стукнул в калитку, вырезанную прямо в левой створке ворот, специальной колотушкой. «Бум-м-м», – звук неожиданно отдался во всём теле неприятной вибрацией. Калитка со страшным скрипом подалась вовнутрь, приглашая входить. Первым, помявшись, пошёл папа, за ним мама. Не оглядываясь, будто уверены были: не сбегу.
Сбежать очень хотелось, но – куда? По просёлочной мы отмотали километров шесть, если не больше, а там ещё грунтовка, а за грунтовкой двуполосная по полям, по которой старый автобус раз в неделю если ходит, уже хорошо, и потом только оживлённая трасса. Кинуться за руль, угнать «буханку»? Вряд ли папа такой дурак, чтобы оставить в машине ключ. Он меня знает как облупленную. Делать нечего, вошла я в калитку.
И сразу поняла, отчего Наина Кирилловна нас не встречает!
Она стояла раком над клумбой и высаживала туда петуньи, а рядом прямо на земле завывала портативная колонка. «Раммштайн», лопни мои уши, «Раммштайн»!
Возмущению моему не было предела. Это моя тема! Это я хотела «Раммштайн» по утрам врубать, чтобы вся округа шугалась! Я же как думала? Увижу перед собой согбенную старушку в платочке, бесформенном балахоне до пят и калошах, какими же ещё могут быть деревенские бабки?!
Наина Кирилловна натянула на себя анилиново-зелёные, с фиолетовой полосой, фитнес-бриджи в облипку и такую же майку, на голове у неё сидела, козырьком назад, лихая кепка. Длинную толстую косу, чернущую, без единого седого волоса, она заткнула под пояс, пропустив под штаниной сбоку. Кончик косы, с дурацким зелёным бантиком болтался где-то на уровне колена.
Как Наина Кирилловна услышала наши шаги, я не знаю и не берусь даже гадать. Но она выключила колонку, разогнулась – легко, словно не проработала на клумбе полдня минимум (судя по количеству посаженных петуний, навскидку, штук семьдесят там уже в земле сидело).
Мне будто сунули в лицо зеркало: крупный длинный нос, смуглая кожа, изогнутые мощные брови (повесишься, пока выщиплешь до приемлемого размера!) и тёмная, болотная, зелень глаз. Вот только возраст, всё-таки, взял своё: гусиные лапки в уголках век, жёсткие складки у губ и суровый взгляд, от которого бетонные сваи сами забурятся в землю по самую маковку.
Она упёрла кулаки в бока и сказала вместо приветствия хрипловатым, но совсем не старческим голосом:
– А, блудная племянница. Явилась. Ну, пошли в дом, с дороги блинами угощу!
Я держалась позади родителей и помалкивала. Мне не нравилось здесь буквально всё. Всё было… было… было… Не могу сформулировать. Но всё оказалось совсем не таким, как я себе представляла. А ещё во мне зажглось странное ощущение, будто я здесь уже бывала когда-то. Будто именно здесь мой дом.
Не комната, оставшаяся в родительской просторной квартире, а дом. Весь бабушкин дом. Я украдкой коснулась ладонью деревянной стены. Она отозвалась теплом. И когда шагнула через порог, в лицо будто дунуло порывом горячего ветра с запахом полыни и мёда. Мама с папой ничего не заметили, а Наина Кирилловна резко обернулась и зыркнула на меня зелёным глазом так, что я споткнулась на ровном месте.
Блинчики оказались – язык проглотишь, пальцами закусишь. Огромная стопка, каждый блин смазан сливочным маслом, рядом с тарелкой – плошки со сметаной, жареным на шкварках луком, клубничным вареньем, сливовым вареньем и вареньем абрикосовым. Я безбожно обожралась, наплевав на талию. Ничего вкуснее за всю свою жизнь не ела!
При этом я не раз ловила на себе задумчивый зелёный взгляд хозяйки, и каждый раз тянуло по спине морозом. Неспроста она так смотрит. Но блинчики уничтожали ростки бдительности на корню. Я не могла устоять!
– Понятно, – подвела итог Наина Кирилловна. – Вас привело ко мне полное родительское фиаско в воспитании единственного потомка. Бывает.
– Вы всегда утверждали, что лопата излечивает любую дурь, Наина Кирилловна, – зашёл с козырей сказал папа.
Я поперхнулась блином. Что я слышу? Елейное заискивание? От папы?!
– Особенно если приложить её кое к чьему хребту, – зловеще уточнила Наина Кирилловна. – Да!
Папа зачем-то потёр поясницу, потом сказал с досадой:
– Зачем же сразу по хребту-то…
А у меня в мозгу возникла картинка. Неужели папа получил по хребту лопатой, когда… хм. Когда его застали целующимся с мамой! А иначе с чего бы привечать лопатой постороннего человека?
Тут включилась мама и рассказала в подробностях, как именно я мотаю всем нервы. Преувеличила изрядно, но за мамой водится. Папа угрюмо молчал. Кажется, он пожалел, что приехал. И теперь продумывал, как бы отступить без существенных потерь.
Я подняла взгляд, стала рассматривать деревянный потолок. Да не потолок, а прямо крышу! С этими… стропилами, вот! Поперечными балками, или как их там правильно. Мрачновато, учитывая, что дереву сто лет, если не больше. Но так ничего… Уютненько…
Кого я утешаю! Склепка, ты в аду, попала в него ещё при жизни. Реветь хотелось, но реветь в моём возрасте уже как-то… И стыдно и бесполезно. Можно подумать, рёв заставит родителей забрать меня отсюда к трёпанным чертям обратно в город.
– Оставляйте, – разрешила хозяйка, прервав поток маминой многословности.
– Что? – поперхнулся папа. – И всё? Просто оставляйте и – всё?!
– А чего ты ещё хотел, Вырвиглазов? Что я потребую твоей крови? Так в ней вон, – кивок на меня, – этой самой твоей крови ровно половина; достаточно. Испортил породу, стервец лободырный. И откуда только взялся на мою голову…
– Тётя! – возмутилась мама. – Что ты говоришь!
– Что хочу, – отрезала та, – то и говорю. Оставляйте. По осени поглядим, что получится.
***
Родители уехали, а я осталась. Смотрела вслед, как уезжает, переваливаясь на колдобинах, папина «буханка», и такая меня злость одолела: ладно, с «Рамштайном» осечка вышла. Но я обязательно что-нибудь придумаю. Эта Наина свет Кирилловна взвоет и сама отправит меня домй! Лишь бы глаза не видели.
– Пошли, – сказала мне Наина Кирилловна. – Утро вечера мудренее, утром решу, на что ты годишься. Можешь звать меня – баба Ная. Меня здесь все так зовут.
Кто – все? Где – здесь? Прямо от забора со всех сторон начинались махровые ёлки. От ворот уходила разбитая, заросшая травой, дорога, – бинго! – тоже пропадала в ёлках. А в колдобинах после дождей наверняка вода и грязь стоят так долго, что головастики заводятся.