Настя О – Свеча в темноте (Академия Познаний - 5) (страница 5)
Черта с два я понимала! Сильная рука закинула мою лодыжку на поясницу Обивана, усиливая контакт между нами.
– С тобой с ума сойти можно, – прохрипела я, закрывая глаза и не в силах смотреть в темные омуты напротив, целиком и полностью отдаваясь ощущениям.
– Я уже давно рехнулся, Варька, – в голосе Обивана зазвучала улыбка. – Потому я дам тебе еще два года на то, чтобы хорошенько подумать, хочешь ли ты быть со мной. Если останешься при своем мнении – предупреждаю сразу: пожертвовать придется всем. Всем, Варька. Подумай об этом.
– Оби–ва–а–а–н, – простонала я, хотя он только и позволял себе, что гладить мою закинутую на него ногу.
– Ты огонек, Варька. Мой огонек. Не хочу, чтобы что–то тебя затушило. Оставайся такой же яркой.
А потом он внезапно откатился, и я обрела никому не нужную свободу. Совесть и стыд заголосили так громко, что я подорвалась на кровати и побежала со второго этажа вниз, молясь об одном: только бы меня в таком состоянии не застукала Валентина.
ГЛАВА 2
Домой я ворвалась вихрем, пробегая мимо мамы, что–то готовившей на кухне, к себе в комнату. Прикрыв поплотнее дверь, я рухнула на кровать лицом в подушку, надеясь, что это поможет избавиться от тех мыслей, что одолевали меня всю дорогу домой.
«Я уже давно рехнулся, Варька…»
Я ему нравилась! Правда нравилась – настолько сильно, что он не хотел лишний раз прикасаться ко мне, чтобы не навредить! Это наполняло душу огромной надеждой, но одновременно с воспрянувшим духом поднялась и тревога.
Обиван сказал, что пожертвовать придется всем. Что это значило? О чем он вообще мог говорить? Мне некстати вспомнились слова бабушки о том, что если выберу Обивана, то о спокойной жизни придется забыть раз и навсегда. Что это значило? Почему два дорогих мне человека в разное время предостерегали одинаковыми словами?
Я поднялась с кровати с одной лишь мыслью: пойти к бабушке и все узнать. Только направилась к двери, как та распахнулась. Знахарка Аглая пришла к внучке сама…
– Когда меня не станет, уезжайте из этого места, – ни с того ни с сего начала давать указания бабушка, а у меня мороз пошел по коже от ее слов. – У меня в стихиях земля была, Варя. Тебе она тоже передалась, но огонь все же сильнее. Целителем сможешь стать – если страсти внутри обуздаешь.
– Бабуль, о чем ты говоришь?
– Садись и слушай, – примостившись на краю кровати, она похлопала по месту рядом с собой. – Я держала Заземщинье под щитом своего дара, и потому у нас и было спокойно и тихо. Потом пойдут кругом воронки, Варя, и ты их сдержать не сможешь. Уезжайте обратно в город – там хотя бы не так стихийно все это происходит, шансов будет больше. Шансов остаться в этом мире, милая.
– Бабуль, да что такое ты рассказываешь? – голос дрогнул, и я не выдержала, вцепившись в ее худосочные руки мертвой хваткой.
– Парень твой не из нашего мира, Варюха, – устало вздохнула бабушка. – И ты, когда его привечать стала, запустила свою судьбу по новой дороге. Теперь ты – одна из возможных претендентов на исчезновение. Об этом нас Валентина предупреждала еще шесть лет назад. Но ты не отступила, чего я и боялась больше всего на свете. Знаешь ведь, уговаривать тебя бесполезно. Потому и заклинаю: уезжай и никогда больше сюда не возвращайся, Варька. Если ему будет надо, отыщет тебя, где угодно!
– Бабуль… – мой голос опустился до шепота. – Ты…что говоришь–то?
– Не ваша это вина, что вы понравились друг другу, Варя, но если теперь, когда все узнала, захочешь быть с ним рядом, будешь и понимать, какой риск это. Думай, девочка. Но в Заземщинье после моей смерти чтоб ноги твоей не было! Развивай дар общения с землей – он никогда не будет лишним. Подходи к людям, проси подержать их за руку да вливай своего запаса побольше – добра принесешь великое море, внученька. Мое время истекает. Жаль, что многому тебя не научила, дальше придется тебе самой. Спокойных снов, Варя.
Ночь бабушка не пережила. И пожелание ее, обычно действующее безотказно, на этот раз не сработало: я провалялась без единого намека на сон несколько часов, пока не услышала сдавленный стон. Не веря в то, что увижу в бабушкиной комнате, тихо пошла на мамины стенания. Она заливалась еле слышными рыданиями. Бабушка спокойно лежала на кровати, а рядом с ее головой на подушке – абсолютно сухое зеркало. Она не дышала.
Не помню, что происходило в тот день. Приходили старушки, предлагали помощь. Мама, пролившая слезы за ночь, вежливо, но твердо отказывалась. Она собиралась нести свой крест до конца. Это себя она винила в смерти бабушки.
Я не ревела, не шмыгала носом. Напоминала себе ходячее привидение. Машинально дожидалась «скорой», помогала собирать бабуле вещи на похороны, смутно припоминала, как приезжала бригада с машиной–буханкой. Потом маму увела Валентина, а я осталась в доме одна. Не помню, как оказалась в своей комнате. Помню только, что взяла в руки тряпку и начала яростно стирать пыль с мебели.
Его рука легла на мою внезапно – я даже не слышала, как он подошел сзади.
– Я могу помочь, – шепнул голос над ухом. – Тише, Варенька, тише.
Скорость, с которой я развернулась и принялась бить его кулаками в грудь, ошеломила меня саму.
– Зачем врал?! Зачем не говорил, откуда явился? – кричала я, отдаленным куском сознания понимая: откат после ночной собранности. И когда закончится эта постыдная истерика, я совершенно не представляла. Раньше со мной никогда такого не случалось.
Когда Обивану надоело получать незаслуженные удары, он перехватил мои руки, заламывая их назад. Если думал, что таким образом сможет усыпить мою бдительность, очень ошибался. Я воспользовалась преимуществом и сократившимся между нами расстоянием по своему усмотрению, зло и неумело впиваясь в губы парня и понимая, что своим маневром получила небольшое преимущество. Во всяком случае, недолгого оцепенения Обивана хватило на то, чтобы освободить мои руки и забросить их себе на шею. А дальше началось настоящее сумасшествие.
Он целовал так, как будто хотел получить залог на всю оставшуюся жизнь. Мне, никогда раньше не знавшей этой стороны отношений, его действия казались ужасно волнительными и жаркими. Проблеск сознания наступил тогда, когда мы упали на кровать, и Обиван принялся осыпать поцелуями все свободные от домашнего сарафана участки тела. Я хныкала, когда его губы оставляли горячие следы на груди, а пряжка ремня на джинсах умопомрачительно терлась в районе белья. Я сходила с ума от каждого движения любимого человека на своем теле. И хотела большего. Намного большего.
А потом сказка прекратилась – так же внезапно, как и началась.
– Варенька, я же не для этого пришел.
Меня словно ведром ледяной воды окатили. Распаленная, горячая, я лежала под мужчиной своей мечты и не понимала, что послужило причиной столь резкой смены его настроения.
– Варь, мы уезжаем. Совсем уезжаем. Навсегда.
– Что?..
Новость была подобна грому среди ясного неба. Я зажмурила глаза, чтобы Обиван не увидел подступившие к ним слезы.
– Потому и не говорил: надеялся дождаться твоего совершеннолетия и забрать с собой, умоляя бабушку отпустить. Она ведь главной твоей защитницей была, Варя. А теперь ее нет. И стабильности порталов тоже больше нет. Отец прислал весточку: проход в этот мир из нашего закрывается навсегда, Варька. Я не могу подвергать тебя такой опасности, забирая сейчас. Потому и пришел – поболеть о бабушке и попрощаться. Забудь обо мне, Варя.
Каждое его слово било наотмашь, увеличивая зияющую в сердце дыру до необъятных размеров. Я боялась открыть глаза и увидеть напротив сожаление Обивана. Не выдержала – распахнула. И утонула в ярком золоте кольца вокруг радужки.
– Ты самое лучшее, что случалось со мной в жизни, Варька, – хрипло признался он. Я снова потянулась за поцелуем.
Он так и не зашел дальше объятий – исчез вскоре после того, как я затихла у него на груди. Взволнованная, наполненная любовью и опустошенная желанием Обивана покинуть меня. Где–то я его понимала, где–то – истекала кровью от эгоистичного желания оставить все, как есть.
«Найди себе хорошего парня. Такого, который не будет появляться в твоей жизни раз в год на месяц».
Если он думал, что меня эта отговорка устроит, то глубоко ошибся. Все тело горело от его прикосновений, губы опухли от поцелуев, на сердце стало тяжело от выплеснутой на него любви. Неужели я могла оставить все, как есть? Я сидела на полу, прижавшись к боковине кровати, и тихо плакала. Вернувшаяся мама, подумав, что меня наконец–то прорвало от смерти бабушки, примостилась рядом и обняла меня, присоединяясь.
В тот день я окончательно попрощалась с детством. И покинула Заземщинье, как казалось тогда, навсегда. Но меня хватило ненадолго. Ровно на два года. Ровно до того момента, о котором говорил Обиван.
«Время пришло, моя хорошая…»
Бабушка снилась мне каждую ночь вот уже неделю. Она сидела на скамейке перед домом в Заземщинье, укрыв худые плечи широким платком, и улыбалась, наблюдая за моим неспешным приближением.
«Для чего, бабуль? Какое время?»
«Твое время, милая. Ты нужна в другом месте. Ему нужна твоя сила, иначе он погибнет…»
«Кто погибнет, бабуль?»