Настя Ненастьева – Песня о Розе и Соловье (страница 17)
«Ну, ничего. Все к лучшему. Если бы я сейчас отправилась на Ньюкомен-стрит, то что бы делала? Стучалась во все двери? Это же сколько домов там нужно обойти! – Виктория прикинула в уме. – В итоге меня забрала бы полиция в участок. А так… Нужно думать наперед».
Виктория на секунду прикрыла глаза, взвешивая все за и против.
«Я здесь надолго. Так? Значит, нужно налаживать полезные связи. Кто знает, когда я выберусь отсюда и выберусь ли вообще? Эффи и мисс Кук – уже замечательно. А в больнице наверняка смогу получить куда больше информации. К тому же, будет подозрительно отказываться от помощи этой милой женщины и подставлять Эффи».
Приняв окончательное решение, Виктория попрощалась уже на улице с Эффи и побежала искать больницу Святого Фомы.
***
Больница располагалась и правда не так далеко от приюта, почти на берегу Темзы. Она представляла собой несколько двух- и трехэтажных зданий, которые образовывали внутренний двор. Он включал в себя холл на восточной стороне и небольшую церковь, а также еще несколько маленьких домов, назначение которых Виктории было пока что не понятно. Возможно, там были морг и операционные.
Услышав, что за нее поручилась Агнес Кук, медицинские работники без лишних слов выдали униформу: платье с белым передником и белый платок для волос. Как Виктория ни старалась, снять неудобный корсет ей так и не удалось: Эффи слишком туго затянула шнурки, а просить помощи у малознакомых людей не хотелось. Еще не хватало, чтобы ее увидели полуголой, и это в девятнадцатом веке. Пусть и немного альтернативном. Поэтому так и натянула мешковатое платье поверх корсета. А вот с платком смирилась. В конце концов, она сейчас находится в больнице, а там существуют санитарные нормы. Для полного комплекта не хватало лишь перчаток. А их изобрели уже вообще? Судя по всему, нет.
– Умеешь хоть что-нибудь? – сухо и без особого интереса поинтересовался пожилой усатый врач, когда Виктория следом за одной из сестер прошла в небольшой кабинет.
– Да!Я…
– В крыло с ранеными солдатами ее, – скомандовал он сестре милосердия, даже не желая дослушать. – Горшки выносить.
Не успела девушка «обрадоваться» привалившему счастью, как сестра потянула ее за собой в левый корпус госпиталя, в котором и размещали покалеченных бойцов.
А Виктория уже и не сопротивлялась: жизнь в данный момент напоминала ситуацию, когда ты после долгого и тяжелого дня сел не в тот автобус, и он повез тебя без остановок непонятно куда, но ты уже настолько бессилен, что тебе до лампочки.
На ходу сестра принялась обучать новенькую.
– Не спорь, не сунь нос куда не надо. Рабочий день может закончиться в шесть, а может – в десять. Твое дело простое: делай все, что скажет врач.
– А если он ничего не сказал?
– Как же нет? Горшки ночные убирать. Что кривишься? Да ты не принимай на свой счет, милая. Мистер Грин всегда так говорит и всем. А на самом деле рук не хватает. – Она вздохнула. – Многие сестры не умеют ничего. Приходится учить элементарным вещам.
– Но почему больница не принимает женщин и девушек, уже обученных сестринскому делу?
– Да где же ему учат?
Виктория оставила ее вопрос без ответа и просто приняла это как данность: в том времени, куда она попала, много чего еще не было, и с этим стоило лишь смириться.
Коридор первого этажа левого крыла больницы, куда привела девушку сестра, был ярко освещен солнцем. В воздухе летали пылинки. Побеленные стены, чисто вымытые полы. Пахло вареной брюквой вперемежку с хлоркой. Где-то за углом гулко хлопали двери и эхом раздавались шаги.
Пронзительный крик раненого солдата из какой-то палаты совсем рядом заставил сердце сжаться. Сестра, завидев как переменилась девушка в лице, снисходительно покачала головой.
– Бояться не нужно.
– Я и не боюсь. Просто… Непривычно. Пока что.
Она соврала. Было страшно. Виктория и подумать не могла, что окажется среди полуживых людей, да еще и будет обязана облегчать им боль и страдания всеми возможными способами. А под «всеми» подразумевались наверняка куриные бульоны и компрессы: вещи, не сильно помогающие умирающим.
Крик больного перешел в стон, а через пару секунд и тот вовсе смолк. Виктория постаралась сосредоточиться на других вещах: здесь она может найти хоть какую-то информацию о мужчине с пленки, завести полезные связи, заработать денег в конце концов. Нужно просто отбросить в сторону эмоции.
Она глубоко вдохнула и поспешно выдохнула. Сестра указала на палату, самую последнюю в конце коридора, где была необходима помощь, и убежала по другим делам, оставляя девушку одну.
Палата оказалась огромной: в ней теснилось кроватей сорок, не меньше. Виктория мысленно сравнила ее с ангаром. На койках лежали или сидели мужчины, все как на подбор молодые. Кто-то спал, кто-то вел диалог, кто-то читал библию. Сестры милосердия – Виктория насчитала пятерых – лишь мельком глянули на нее и продолжили ухаживать за больными.
«Понятно, с новенькими тут нигде не церемонятся, – подумала Виктория и поморщилась. – Придется сразу все брать в свои руки».
Девушка решительно шагнула к ближайшей кровати.
– Здравствуйте… сэр. Чем я могу вам помочь?
Сэр никак не смахивал на сэра в полной мере. Это был молодой человек примерно одного с Викторией возраста. С изящными тонкими чертами лица. Густые рыжие волосы до плеч, которые подчеркивали и без того бледный цвет лица, рассыпались по подушке в старой застиранной и заштопанной наволочке. Виктория бывала пару раз с приемными родителями в Ирландии – стране рыжих – но никогда не встречала мужчин с волосами такого шикарного светлого оттенка.
Раненый не проронил ни слова. И даже не моргнул. Он лежал и стеклянными глазами смотрел в потолок. Взгляд Виктории зацепился за нетронутую жестяную миску полужидкой и, судя по запаху, горелой каши на прикроватном столике: завтрак в больнице разносили ранним утром.
– Давайте я помогу вам поесть. Иначе не успеете – каша застынет.
Позади раздался смех.
– Успеть поесть! Он теперь успеет только душу праотцам отдать.
– Видите, сестра, уже готовится! Даже стишки для Бога написал.
Рядом с миской и правда лежала толстая тетрадь в кожаной обложке, заляпанная чернилами, и металлическое перо. Чернильницы не было.
– Как вам не стыдно. Человек ранен, возможно, и правда умирает, – Виктория обернулась к мужчинам, которые смеялись, и покачала головой.
Оба были вполне себе живыми. Один, лысый и толстый, с пальцами-сосисками, ограничился повязкой на груди, другой, с носом, как у хищной птицы, – перебинтованной рукой.
– Так тут все такие, сестричка. Умираем. Все с одной войны вышли, – ухмыльнулся лысый.
– Вот только мы в афганцев из ружей стреляли, а он что делал? Хорошо быть сыном богатого папаши, – ехидно поддержал носатый.
– Какие вы… – Виктория запнулась и после короткого замешательства произнесла: – Жестокие.
– Да и ты что-то не смахиваешь на сестру
Виктория развернулась к лежачему парню. Он по-прежнему глядел в потолок, словно ничего не слышал.
– Может, меня покормишь? – лысый мотнул головой, напоминающей блестящий бильярдный шар, но, упершись в недовольный взгляд Виктории, снисходительно произнес: – Ну хотя бы газетку подай солдатику. – И кивнул на прикроватный столик.
Признаться, Виктории совсем не хотелось контактировать с этими, как ей показалось, противными людьми. Обвинять человека только за то, что он родился в той или, наоборот, не той семье – последнее дело. Но медсестра обязана помогать всем пациентам. Поэтому она подошла к столику лысого, который почему-то стоял у двери, а не у кровати, и взяла газету.
Бумага приятно царапнула кожу пальцев, в нос ударил химический запах краски. Целая история, подумать только! Наверняка такой экземпляр лежит где-нибудь в одном из музеев Лондона. Взгляд упал на дату, и глаза тут же отказались верить цифрам. На первой странице «Таймс» черным по белому было написано:
«Я еще не родилась. Безумие какое-то».
– Ну? – вопросительно посмотрел на нее лысый.
Виктория молча протянула ему газету и снова вернулась к кровати безмолвного пациента. Чем-то он притягивал ее внимание, хотя за все время даже ни разу не посмотрел на девушку.
– Так что? Будете молчать? – она отодвинула край куцего клетчатого одеяла и присела на кровать солдата.
Этим действием Виктория наверняка тут же нарушила миллион правил этикета девятнадцатого века, но почему-то никто не отреагировал на ее поступок. То ли все были заняты собственными делами, то ли молодой солдат все же имел какой-то важный титул, что время от времени и помогало пресекать издевки. И, скорее всего, дело было именно в нем. Но почему тогда солдат лежит в общей палате, а не лечится дома с частным доктором?
– Я ведь медсестра. Вы обязаны отвечать, – попробовала Виктория надавить на него.
Тот молчал.
– Послушайте, сэр…
Виктория придвинулась ближе, и лежавший до этого неподвижно солдат напрягся и стиснул кулак. Девушка только сейчас заметила с другой стороны кровати костыль, приставленный к железному изголовью. Она тотчас же поднялась, поняв, что надавила на ногу и причинила солдату боль.