Настасья Райс – (Не)играй в любовь (страница 7)

Я медленно поворачиваю кран, и вода нежно обволакивает кожу, сначала прохладная, затем постепенно согревающая. Ее ровный шум успокаивает, будто смывает не только следы вчерашнего вечера, но и остатки тревоги.

Беру в руки гель для душа — его легкий аромат наполняет воздух, и я глубоко вдыхаю, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает. Пена мягко скользит по коже, оставляя после себя ощущение чистоты и свежести.

Зубная паста с мятой освежает, прогоняя последние следы усталости. Я смотрю в зеркало, и мое отражение постепенно приходит в себя — глаза уже не такие мутные, а мысли становятся яснее.

Выхожу из ванной комнаты в одном полотенце, уверенная, что Максима в номере нет, но ошибаюсь и сталкиваюсь с ним нос к носу.

Врезаюсь в Вольского и теряю равновесие, но он ловит меня за талию. Макс без майки, его обнаженный торс — настоящее произведение искусства: рельефные мышцы, проступающие под гладкой кожей, капли воды, застрявшие в легкой тени между ключицами, и запах — свежий, с едва уловимыми нотами цитруса.

Сердце колотится так громко, что, кажется, он слышит его. А тело Макса… Оно прижимается ко мне так сильно, словно мы делаем так постоянно. Словно это не случайность, а что-то… давно назревшее.

И самое странное — мне в его руках не просто спокойно. Мне будто бы здесь самое место.

Воздух между нами наэлектризовывается, его взгляд скользит по моим губам. Максим медленно наклоняется, и…

— Аккуратней, — выдыхает он, и его голос звучит хрипло.

Вольский резко разжимает пальцы на моей талии, будто обжигается, и отступает за мою спину, скрываясь в ванной. Дверь захлопывается с глухим стуком, оставляя меня стоять посреди комнаты с бешено колотящимся сердцем.

«Твою мать! Что это сейчас было?» — проносится в голове, пока я машинально поправляю сползающее полотенце.

От прикосновений Максима на коже остались горячие отпечатки пальцев, а в носу все еще стоит его аромат. Я прикусываю губу, вспоминая, как глаза Вольского потемнели, став почти черными, как напряглись мышцы на животе, когда он ловил меня...

Из-за двери доносится шум воды, и я невольно представляю, как капли стекают по рельефному торсу, и мне вдруг становится жарко.

«Черт возьми, Новикова, соберись!» — мысленно выговариваю себе, но предательское дрожание в коленях не проходит.

Это было слишком реально. Слишком не по-игровому. И самое страшное — мне это понравилось. Гораздо больше, чем должно было.

Максим выходит, уже одетый в просторную белую рубашку, но капли воды все еще сверкают в его темных волосах. Он избегает моего взгляда, сосредоточенно закатывая рукава, обнажая сильные предплечья с рельефными венами.

— Через полчаса родители будут ждать нас в холле, хотят съездить на экскурсию, — произносит он, натянуто-ровным тоном.

Я томно плюхаюсь на кровать, чувствуя, как голова все еще тяжелая после вчерашнего.

— Нам обязательно ехать? — кокетливо спрашиваю. — Я еще совсем...

— Да, — он резко обрывает меня, и в голосе звучит сталь. Наконец, поднимает взгляд, и в карих глазах читается целая буря эмоций: раздражение и беспокойство.

Между нами повисает напряженное молчание. По его сжатым челюстям и нервному постукиванию пальцев по бедру видно — он рвется заговорить о вчерашнем. Но сдерживается. Вместо этого лишь резко проводит рукой по лицу, будто стирает непрошенные мысли.

— Тридцать минут, Новикова, — бросает он через плечо, уже направляясь к выходу.

— Макс, подожди… — Догоняю его у двери, ловя за руку. Мышцы Вольского напрягаются под моими пальцами. — Спасибо за вчерашнее... и что не рассказал отцу. Если бы он узнал...

Максим оборачивается медленно, как будто каждое движение дается ему с трудом. Его взгляд — темный, нечитаемый — скользит по моему лицу, останавливаясь на слегка дрожащих губах. В воздухе между нами висит невысказанное, тяжелое, как предгрозовая тишина.

— Прибил бы, — наконец произносит он, и в его голосе странная смесь гнева и чего-то похожего на заботу. — Но это не самое страшное, что могло случиться.

По спине пробегает холодная дрожь — не от страха перед отцом, а от осознания, что Максим абсолютно прав. Если бы он не приехал в тот момент… Неизвестно, где бы я сейчас была... Или даже — была бы вообще. Это осознание обжигает хуже любого упрека.

Вольский непроизвольно сжимает кулаки, и я вижу, как белеют костяшки. Максим хочет сказать что-то еще — это понятно по тому, как дрогнул его подбородок, — но вместо этого резко отворачивается.

— Двадцать пять минут, — бросает Макс уже из коридора, и дверь закрывается с тихим, но окончательным щелчком.

Остаюсь стоять посреди номера, сжимая в руках край платья. Солнечный луч, пробивающийся сквозь жалюзи, рисует золотую полосу на паркете, разделяя комнату пополам — точь-в-точь невидимая стена между нами после вчерашнего.

«Мы еще обсудим это», — мысленно обещаю себе, глядя на закрытую дверь. Не могу оставить все как есть — это напряжение, висящее между нами густым туманом, делает воздух тяжелым, и каждый вдох дается с трудом.

Машина резко останавливается на парковке недалеко от Ласточкиного гнезда, и я чуть не врезаюсь лбом в стекло. Максим даже не смотрит в мою сторону — просто глушит двигатель и тут же выходит, хлопнув дверью. Всю дорогу мы молчали. Он — потому что до сих пор зол на меня за вчерашнее. Я — потому что не знаю, как извиняться, да и вообще, с чего начать.

Родители уже ждут у входа, мама машет нам рукой. Я глубоко вдыхаю, натягиваю улыбку и выхожу. Солнце бьет в глаза, море переливается бирюзой, а ветер треплет мои рыжие волосы, будто пытается придать мне хоть каплю естественности.

— Ну наконец-то! — Мама берет меня за плечи. — Мы уже думали, вы потерялись!

— Просто Максим ехал аккуратно, — лгу я сладким голосом и тут же чувствую, как его пальцы впиваются в мою ладонь.

Он тоже улыбается — красиво, но холодно.

— Да, извините, — говорит он, и его голос звучит так ровно, что никому и в голову не придет, что минуту назад он готов был разорвать меня. — Дорога оказалась сложнее, чем я думал.

Отец одобрительно кивает, а мама умилительно смотрит на наши сплетенные пальцы.

— Какие вы милые! — вздыхает она.

— Пойдемте, — произносит Вольский, — говорят, тут вид со смотровой — лучший в Крыму.

Мы поднимаемся по узкой тропинке, выложенной камнями, и с каждым шагом ветер становится сильнее. Он треплет мое платье, забирается под подол, заставляет прижимать руки к груди. Максим идет рядом, но между нами — целая пропасть. Его лицо каменное, а взгляд устремлен куда-то вдаль.

— Сонечка, смотри, какая красота! — Мама тянет меня за руку к перилам, и перед нами открывается вид, от которого перехватывает дыхание.

Море. Бескрайнее, синее, с белыми барашками волн, разбивающимися о скалы внизу. Солнце играет на воде, рассыпаясь миллионами бликов, и я на секунду забываю, что вся эта идиллия — фальшивка.

— Фото сделаем? — Папа достает телефон, и я автоматически прижимаюсь к Максиму, чувствуя, как его мышцы напрягаются под моими касаниями.

— Улыбайтесь! — командует мама.

Я растягиваю губы, а Максим кладет руку мне на талию — тяжелую, теплую, будто обруч из стали.

— Идеально! — Отец показывает нам снимок, и я едва сдерживаю нервный смешок.

На фото мы выглядим как идеальная пара: Макс — высокий, статный, с гордо поднятым подбородком, а я — с рыжими локонами, развевающимися на ветру, и фальшивой улыбкой. Только наши глаза выдают правду.

Спустя два часа экскурсии по замку, я едва волочу ноги. Кажется, мама готова еще пять часов изучать каждый камешек, каждую резную арку, каждую витрину. Она восторженно щебечет, тычет пальцем в очередной экспонат и закатывает глаза:

— Ой, Сонечка, смотри, какая прелесть!

Я киваю, улыбаюсь сквозь зубы и украдкой опираюсь о перила. Ноги ноют, будто их переехали катком, а в голове уже пульсирует мысль: «Еда. Кофе. Мягкий диван.».

Максим, как всегда, невозмутим. Он идет чуть позади, руки в карманах, взгляд отстраненный, будто весь этот туристический восторг не доставляет ему проблем. Но я-то знаю — он тоже устал.

— Андрюш, может, уже перекусим? — наконец сжалилась мама, заметив, как я буквально сползаю по стене.

Отец бросает взгляд на часы и кивает:

— Да, пожалуй. Тут неподалеку есть неплохое кафе с видом на море.

Машина резко останавливается у ресторана. Максим глушит двигатель, но его пальцы так и остаются сжатыми на руле — белые костяшки выдают то, что он тщательно скрывает за каменным выражением лица.

Я не выдерживаю.

— Макс. — Резко поворачиваюсь к нему, и мой голос звучит резче, чем я планировала.

Он не шевелится, будто превратился в статую — только челюсть слегка напрягается, когда я произношу его имя.

— Ну Макси-и-и-им! — В отчаянии хватаю его за плечо и дергаю в свою сторону. — Хватит уже, я не могу выносить этого молчания! Долго еще будешь злиться?

Только сейчас Вольский медленно поворачивает голову, и его карие глаза смотрят на меня с такой ледяной яростью, что мне невольно хочется отстраниться.

— Я не злюсь, Сонь, — произносит Макс очень сдержанно, но каждое слово звучит, как удар молотка по наковальне.

— Да? — фыркаю я, сжимая его плечо сильнее. — А почему тогда ты не сказал ни слова за всю дорогу? Почему смотришь на меня, будто я что-то плохое сделала?

Максим резко выдыхает через нос, и его ноздри слегка раздуваются — верный признак, что он еле сдерживается.