Настасья Райс – (Не)играй в любовь (страница 8)
— Потому что если я начну говорить, — его голос теперь низкий, опасный, — то, возможно, не остановлюсь. И тебе это не понравится.
Я замираю.
— Попробуй, — вдруг бросаю в ответ, сама не ожидая такой дерзости.
Его глаза вспыхивают, и на секунду мне кажется, что он действительно сорвется. Но вместо этого Макс резко отворачивается и распахивает дверь.
— Пойдем. Нас ждут, — бросает Вольский через плечо, и его голос снова ровный, будто последние несколько минут мне просто привиделись.
— Ничего подобного! — Выскакиваю из машины, едва не зацепив дверью соседний Mercedes, и бросаюсь к Максу, расставив руки, показывая, что готова удержать его силой. — Скажи уже хоть что-нибудь! Накричи, поругай, черт возьми! Твое молчание меня убивает! Я знаю, что виновата, но это не повод игно…
Не успеваю договорить.
Внезапно руки — сильные, горячие — обхватывают мою талию, резко притягивая к себе. Я врезаюсь в грудь, чувствуя, как сердце бешено колотится — его или мое, уже не разобрать. А запах одеколона заполняет воздух вокруг.
— Успокойся, пожалуйста, — шепчет Максим мне на ухо, и его губы едва касаются мочки, отчего по спине пробегают мурашки. Голос низкий, будто сквозь зубы. — Твоя мама вышла, ищет нас на парковке.
Оборачиваюсь через плечо — да, там она: в своем пастельном сарафане с телефоном в руке, щурится от солнца, высматривая нас между машинами.
— Поговорим вечером в номере, — добавляет Макс, и в его словах — не угроза, не утешение — просто факт.
Вольский разжимает руки, но на моей талии еще секунду держится тепло, нехотя отпуская, а в груди остается странное щемящее чувство — будто я только что подписала договор, условий которого еще не знаю.
9 глава.
— Ну давай поговорим уже? — плюхаюсь на стул, напротив Максима, поджимая под себя босые ноги.
Мы приехали в отель целый час назад, но Вольский упорно избегает разговора — сначала заперся в душе на вечность, потом уставился в ноутбук, будто там секретный код спасения мира.
— Я немного занят сейчас, — произносит он, прикрываясь экраном, как щитом, а его пальцы нервно стучат по клавиатуре с такой скоростью, будто он пишет диссертацию.
— Теперь, — резко захлопываю крышку ноута, — свободен, — хмыкаю, ловя на себе взгляд, от которого кровь стынет в жилах — холодный, с легким оттенком
— Ты ненормальная? — он произносит это слишком спокойно, а значит — опасно, словно тигр перед прыжком. Его челюсть напряжена, глаза сужены.
— Да! — Пожимаю плечами, намеренно наклоняясь вперед, чтобы наши лица оказались на опасной близости. — Давай мириться? — Тычу пальцем ему в грудь, чувствуя под тонкой тканью рубашки горячую кожу и учащенное сердцебиение.
Тишина.
Он дышит ровно, слишком ровно — значит, считает до десяти. А я уже знаю — Вольский не выдержит долго. Никогда не выдерживает.
— Я просто хотела повеселиться, кто же знал, что такое может произойти? — выдыхаю, резко откидываясь на спинку стула, а взгляд скользит по потолку, будто там написаны ответы на все вопросы.
Максим сидит напротив, его скулы резко очерчены под холодным светом лампы, а карие глаза горят, будто тлеющие угли. Он сжимает кулаки так, что вены на руках выпирают, словно рельефные карты его гнева.
— Сонь, — его голос звучит низко, — давай договоримся: теперь без меня ты никуда не ходишь. Я вообще еле сдерживаюсь, чтобы не поехать туда и не поднять всех на уши!
Его слова вылетают, словно пуля, и ко мне приходит ощущение, что по спине пробегает холодок. Я вскакиваю со стула, рыжие локоны разлетаются в стороны, как языки пламени.
— Нет, пожалуйста, папа не должен узнать! — лепечу, словно заведенная, активно жестикулируя руками. — Иначе он отправит нас в ЗАГС завтра, а послезавтра потребует внуков! Да и тебе выскажет много всего… — Голос срывается, и я вдруг осознаю, как дрожат губы.
В голове мелькают картины: отец с ледяным взглядом, голосом, режущий, как сталь… А Максим — он и так уже слишком много для меня сделал, втянулся в эту авантюру, хотя мог бы давно развернуться и уйти.
Вольский медленно поднимается, его тень накрывает меня, словно штормовое облако. Он проводит рукой по лицу, и в этом жесте столько усталости, что мне вдруг становится стыдно.
— Твой отец так не сделает, — говорит он, но в его голосе нет уверенности, только сомнение, которое он пытается скрыть.
Я усмехаюсь, но в этой усмешке больше горечи, чем счастья.
— Плохо ты знаешь моего папочку, — шепчу, обнимая себя за плечи.
Максим делает шаг вперед, его пальцы слегка касаются моего подбородка, заставляя меня поднять голову. В его взгляде теперь не только злость — там что-то еще, что-то глубокое, что заставляет мое сердце бешено колотиться.
— Без меня из отеля — ни ногой. Поняла? — Его голос тихий, но в нем столько твердости, что спорить бесполезно.
Я закусываю губу, чувствуя, как по коже ползут предательские мурашки.
— Хорошо, — соглашаюсь, и в этом слове — не только покорность, но и облегчение от того, что мы поговорили и помирились.
Я лежу на диване, бесцельно листая ленту в телефоне, пока за окном медленно гаснет крымское солнце, окрашивая стены номера в теплые персиковые тона. В комнате стоит тишина — только мерное постукивание пальцев Макса по клавиатуре и тиканье настенных часов.
— Родители уехали в ресторан... — начинаю я, переворачиваю\ясь на живот и подпирая подбородок ладонями. Мой голос звучит нарочито невинно. — Поужинаем в номере? — добавляю через секунду.
Максим не отрывается от монитора, его брови сведены в сосредоточенную складку, губы плотно сжаты. Весь его вид кричит:
— Хочешь, тоже куда-нибудь сходим? — неожиданно спрашивает Максим, все так же не отрывая глаз от экрана. Его голос звучит рассеянно, будто половина мыслей все еще витает где-то в цифрах и графиках.
Я резко приподнимаюсь, и мои рыжие кудри беспорядочно рассыпаются по плечам.
— Ты и на ужин возьмешь с собой работу? — выпаливаю я, сжимая кулаки. Раздражение подкатывает комом к горлу — этот чертов перфекционист не может отключиться ни на минуту!
Но вдруг он закрывает ноутбук с решительным щелчком.
— Я уже закончил, — говорит Максим и, наконец, поднимает на меня взгляд.
— Ты зовешь меня на свидание? — не сдерживаюсь я, чувствуя, как по щекам разливается предательский румянец. Мой смешок звучит нервно, почти срываясь на визг.
Уголки его губ дрожат в едва уловимой улыбке.
— Это просто ужин, Сонь, — поправляет меня, подмигивая так, что у меня перехватывает дыхание. Прежде чем я успеваю что-то ответить, Максим уже поднимается из-за стола, и его высокая фигура на мгновение заслоняет свет от лампы. — Ты подумай, пока я в душе, — бросает он через плечо, исчезая в ванной комнате.
Максим ведет себя странно, но я не буду обращать на это внимание, иначе сойду с ума. В зеркале напротив ловлю свое отражение: растрепанные рыжие кудри, глаза, слишком блестящие, щеки, пылающие даже без румян.
Конечно, мне придется согласиться — не могу же я признаться, что мысль провести вечер с ним заставляет кровь бежать быстрее. Да и весь вечер тухнуть в номере не хочу, особенно когда за окном разливается бархатная крымская ночь.
Стук воды в душе сливается с моим учащенным пульсом, а в голове уже крутятся варианты, куда бы его затащить, чтобы Вольский, наконец, перестал быть офисной статуей и показал, что под холодной маской все еще живет тот самый Макс, который когда-то умел веселиться.
Затащить Вольского в веселое место у меня не получилось. И мы выбрали первое попавшееся кафе на набережной — маленькое, с деревянными столиками, выкрашенными в белый, и синими ставнями, которые поскрипывают на вечернем бризе. Сквозь развевающиеся маркизы виднеется море, чернильно-синее в этот час, усыпанное золотыми бликами от фонарей.
Максим выбрал столик у самой воды, где соленые брызги иногда долетают до наших ног. Вольский заказывает что-то мясное с местными травами, а я — морепродукты, которые пахнут так свежо, будто их только что выловили.
Еда оказывается не просто вкусной, а пальчики оближешь — взрыв ароматов. Его стейк тает во рту, а мои креветки хрустят, обернутые в хрустящий чесночный соус. Мы едим молча, но это молчание приятное, наполненное звуками прибоя и далекой музыкой из соседнего ресторана.
Иногда наши взгляды встречаются над бокалами крымского вина, и в его глазах, обычно строгих, я ловлю отблески того самого старого Макса — того, что когда-то смеялся до слез над моими глупыми шутками.
— Прогуляемся? — спрашивает Вольский, откидываясь на спинку стула.
Официант в белоснежной рубашке аккуратно собирает со стола пустые тарелки, где остались лишь золотистые подтеки соуса да несколько веточек петрушки.
— Можно, — киваю я, чувствуя, как прохладный морской бриз остужает мои разгоряченные щеки.
Макс ловко ловит взгляд официанта и жестом просит счет. Наблюдаю, как его сильные пальцы с аккуратным маникюром перебирают купюры — движения точные, выверенные, как и все у него.
Мы выходим на набережную, где вечерняя прохлада смешивается с ароматами хвои. Постепенно сворачиваем к спуску, к воде, где крупная галька начинает поскрипывать под подошвами. В темноте море кажется бескрайним черным полотном, лишь кое-где рассыпается на тысячи серебряных осколков у самых волн дрожащая лунная дорожка.