Настасья Райс – (Не)играй в любовь (страница 3)
Дверь захлопывается за нами с такой силой, что стеклянная вставка звенит. Я чувствую, как Максим напрягается под моей хваткой, его мышцы каменеют. Солнце слепит глаза, но это не сравнится с тем жгучим взглядом, которым он сейчас прожигает мне спину.
— Сонь, я не полечу, — произносит Вольский с ледяной уверенностью, выпрямляясь во весь рост. Солнечные лучи играют на его резких скулах, подчеркивая овал подбородка.
— Полетишь, — хмыкаю я, делая вид, что это само собой разумеется. Потом, чуть помедлив, добавляю тише: — Пожалуйста... — Голос дрожит, но я стараюсь этого не показывать.
— Ты правда сумасшедшая! — Вольский резко запрокидывает голову и смеется, но в этом смехе больше отчаяния, чем веселья. Звук получается резким, неестественным.
Меня вдруг осеняет абсурдная мысль: а что, если после всех этих выходок его действительно отправят к психиатру? Картинка вырисовывается такая четкая, что я еле сдерживаю нервный смешок.
— Максим, это серьезно. — Опускаю глаза, играя с подолом сарафана. — Отец хочет выдать меня за сына какого-то важного чиновника. Ты же знаешь папу — если дать ему время, он остынет. Но сейчас... — Голос срывается, и я намеренно поднимаю на него самые жалобные глаза, какие только могу изобразить. — Ты же не оставишь друга в беде?
Максим замирает. Видно, как у него на лбу появляется легкая складка, а в глазах мечутся искры нерешительности. Он резко разворачивается и делает несколько шагов к машине, с силой проводя рукой по волосам.
Я знаю этого человека. Знаю, что за каменной маской скрывается тот самый мальчишка, который в шестнадцать лет таскал мне шоколадки после контрольных.
И сейчас, наблюдая, как его плечи медленно поднимаются и опускаются в глубоком вдохе, я почти уверена —
— Черт возьми, Соня... — Его голос звучит глухо, будто сквозь зубы. Макс поворачивается, и в его взгляде читается смесь злости и усталости. — Ты играешь очень грязно.
— Это значит, ты едешь собирать чемодан? — спрашиваю, подпрыгивая на месте от нетерпения. Солнце внезапно кажется ярче, а воздух — свежее.
Максим резко разворачивается, и на мгновение я вижу в его глазах что-то неуловимое — может, досаду, может, смирение.
— Только попробуй выкинуть что-то еще. — Голос Вольского низкий, предостерегающий, как гром перед бурей. — Отныне все свои «гениальные» планы согласовываешь со мной. Поняла? — Киваю, и он стремительно садится в машину. Дверь захлопывается с глухим стуком, будто ставя точку в нашем споре. — Напишешь время вылета, — бросает он через приоткрытое окно, и машина срывается с места, оставляя за собой шлейф горячего асфальтового воздуха.
Я остаюсь стоять возле двора, и вдруг по телу разливается волна такого облегчения, что ноги подкашиваются. Улыбка расползается по лицу сама собой — широкая, глупая, неконтролируемая.
Хрупкая, ненадежная, но пока — моя.
Пальцы сами тянутся к телефону, чтобы сообщить Арине новости, но я вовремя останавливаюсь. Нет, эту историю лучше рассказывать лично — чтобы видеть, как ее глаза округляются.
А пока... Пока я закрываю глаза и вдыхаю полной грудью, представляя, как завтра мы все вместе отправимся в это безумное путешествие.
4 глава.
Утром перед вылетом я бегала к Арине, рассказывала ей про наше путешествие. Сказать, что она была в шоке, ничего не сказать. Но слова подруги долго жужжали в голове:
А я бы с радостью все прекратила, хоть сейчас, только не могу сдаться. А Вольский поймет и простит мне то, что втянула его в эту игру.
Приезжаем в отель, и я поражаюсь его территорией. Я предполагала, что отец выбрал что-то величественное, но не думала, что настолько.
Ресепшен встречает нас молчаливым великолепием. Мраморные полы блестят под мягким светом хрустальных люстр, а высокие потолки, украшенные лепниной, напоминают дворец из сказки. Персонал двигается бесшумно, словно тени, лишь изредка нарушая тишину деталями о заселении.
Я плюхаюсь на глубокий бархатный диван рядом с Максимом, с трудом сдерживая зевок. Перелет дался мне нелегко — нервное напряжение съело все силы, а неудобное кресло в самолете не позволило ни на минуту расслабиться. Веки наливаются свинцовой тяжестью, а мысли путаются. Единственное, о чем я мечтаю сейчас — добраться до номера и утонуть в огромной, пушистой кровати, забыв обо всем на свете.
Максим сидит напряженный, его взгляд блуждает по холлу, но видно, что он абсолютно равнодушен к окружающей роскоши. Пальцы его беспокойно барабанят по колену, выдавая внутреннее напряжение. Он тоже устал, но в отличие от меня, парня утомила не дорога, а необходимость участвовать в этом спектакле.
Родители, наконец, заканчивают оформление, и я, еле переставляя ноги от усталости, подхожу к стойке. Администратор — эталон вежливости в идеально отглаженном костюме — протягивает нам ключи-карты с улыбкой, от которой веет искусственным теплом пятизвездочного сервиса.
— Ваши номера расположены на последнем этаже, — сообщает он, и его голос звучит, как заученная мантра, — с видом на море. Приятного отдыха.
Отец ловко подхватывает свой ключ, и на стойке остается лежать один-единственный. Я моргаю, будто пытаясь стряхнуть сонное оцепенение, и тупо уставившись на администратора, жду… Чего? Что он вдруг рассмеется и скажет:
Но секунды тянутся, как раскаленная смола, а сотрудник лишь вежливо склоняет голову, будто не замечая моего немого вопроса.
И тут до меня доходит.
— Пойдемте, нам всем нужен отдых, — произносит мама, выводя меня из оцепенения.
И тут же, словно тень, рядом возникает Максим. Он молниеносно хватает карту, и его пальцы сжимают ее так, будто это не пластиковый ключ, а мое горло. Взгляд прожигает меня насквозь — ледяной и яростный.
Лифт плавно поднимается наверх, а в ушах звенит от маминых восторженных планов:
— Обязательно съездим в Ливадийский дворец! И в Массандру! Ах, и на Ай-Петри нужно… — Ее голос звучит, словно назойливый радиоприемник, который никак не выключить. Я машинально киваю.
Двери лифта с мягким «плюхом» раскрываются на нашем этаже. Мы расходимся в разные стороны — родители к своему номеру, мы — к своему. Иду позади Максима, впиваясь взглядом в его напряженную спину. Каждый шаг отдается в моей груди тяжелым стуком.
Хотя, если хорошенько покопаться в памяти, мы же действительно столько раз ночевали под одной крышей! В палатках на берегу озера после бесконечных песен у костра. Друг у друга на дружеских сборищах. Но тогда вокруг всегда была эта спасительная толчея — чьи-то смешки в темноте, храп с дальнего угла.
А сейчас?
И если я еще как-то переживу две недели в замкнутом пространстве с мужчиной, то Вольский не сможет. Я ведь прекрасно помню, как он яростно охраняет свое личное пространство еще со школы. Его комната всегда была неприступной крепостью — никому не позволялось даже нос за порог сунуть без особого приглашения. Даже Арина, его родная сестра, стучалась три раза и ждала четкого «Войди», прежде чем переступить порог.
А уж о том, чтобы кто-то спал в его постели или рылся в вещах... Об этом и речи быть не могло. Однажды в детстве, Макс неделю не разговаривал с Демидом только за то, что тот взял без спроса его наушники.
И вот теперь этот ярый отшельник должен делить со мной не просто комнату, а целую жизнь на этих квадратных метрах. Душ, туалет, спальню.
Бедный Максим.
Я уже вижу, как его скулы будут дергаться при мысли, что его минималистичный набор для чистки зубов теперь соседствует с моей розовой щеткой. Как его пальцы будут непроизвольно сжиматься, когда мой скраб для лица вторгнется на его территорию в ванной.
И самое ужасное — я ничего не могу с этим поделать. Это моя природа. Я — стихийное бедствие в миниатюре, а он – педант с обостренным чувством прекрасного.
Я уже представляю заголовки:
Но в глубине души теплится надежда: вдруг Максим привыкнет? Найдет в моем хаосе свою гармонию? Ха! Скорее я научусь раскладывать носки по парам…
Мы обречены.
С дрожащими пальцами прикладываю карту к замку, которую Макс отдал в лифте. Дверь открывается с тихим щелчком, будто делает последний вздох перед казнью.
Но судьба, как всегда, имеет на этот счет свое особое мнение.
Номер оказывается огромным — роскошная гостиная с круглым столом, за которым мог бы заседать совет директоров, панорамные окна с видом на море... и одна-единственная спальня. С большой двуспальной кроватью посередине. И маленьким диванчиком в углу, который явно рассчитан на декоративные цели, а не для сна взрослого человека.