Настасья Нагорнова – Тень алой птицы (страница 9)

– А при частом?

– При частом… ведет к эмоциональной зависимости от источника, который ассоциируется с моментом приема. К смущению ума. К жажде повторения состояния легкости.

Ми Хи протянула руку, и лекарь почтительно вложил флакон в ее ладонь. Она ощутила прохладу стекла.

– И другая? Та, что для сна?

Сан достал второй флакон, чуть больше, из непрозрачного белого фарфора.

– Концентрированный отвар мака, валерианы и еще нескольких компонентов. Густой, почти без вкуса и запаха. Половина ложки обеспечивает глубокий, беспробудный сон на шесть-восемь часов. Без сновидений. Без побудок.

– И если дать двойную дозу?

Лекарь на мгновение замер, его глаза встретились с ее взглядом. В воздухе повисло невысказанное.

– Тогда сон может стать вечным, Ваше Величество. Без мучений. Без судорог. Как угасание пламени.

Ми Хи медленно кивнула, ее пальцы сомкнулись вокруг фарфорового флакона. Она положила оба сосуда рядом с необработанными камнями. Они выглядели так же естественно, как и они.

– Спасибо, Сан. Ты можешь идти. И помни – твои знания принадлежат только этому флакону и только этим стенам.

– Всегда, Ваше Величество, – он поклонился глубже и так же бесшумно удалился.

Когда дверь закрылась, Ми Хи взяла флакон с белым фарфором и поднесла его к свету лампы. Молочно-белая поверхность отражала мягкое сияние.

– Инструменты, – прошептала она. – Все в этом мире – инструменты. Люди. Чувства. Даже сама смерть. Вопрос лишь в том, в чьих руках они находятся и насколько умело эти руки умеют действовать.

Она снова взглянула на нефриты. Ее мысли вернулись к внуку и его юной жене. Сцена, которую ей описали в саду, была показательной. Девушка обладала интуитивной психологической гибкостью. Она не ломалась, а гнулась. И своим тихим состраданием, своей печалью она начала будить в Ли Джине то, что Ми Хи стремилась в нем подавить: чувство ответственности, инстинкт защитника. Это было опаснее открытого бунта. Бунт можно сломить силой. А как сломить тихое, растущее чувство долга перед другим заложником этой игры?

Возможно, нужно было не ломать эту связь, а перенаправить ее. Контролировать ее рост. Сделать так, чтобы именно она, вдовствующая королева, стала тем, кто тонко, незаметно подсказывает Ли Джину, как обращаться с женой. Как завоевать ее доверие. А затем, когда доверие будет установлено, использовать этот канал в обратную сторону.

Или… другой вариант. Ускорить. С помощью содержимого темного флакона. Устроить так, чтобы их уединение было не холодным и отталкивающим, а… теплым. Эмоционально заряженным. Чтобы между ними вспыхнула не страсть – страсть ненадежна, – а нечто более глубокое и разрушительное: взаимная зависимость двух глубоко травмированных душ. А затем контролировать эту зависимость, дергая за ниточки то одного, то другого.

Она представляла себе это, и в ее уме, остром и безжалостном, выстраивались целые комбинации. Свадьба была лишь первым ходом. Теперь начиналась настоящая партия. И фигуры на доске были не деревянными, а живыми, с их страхами, надеждами и болью.

Ана снова подошла, поставив перед ней чашку с травяным отваром – смесью для улучшения памяти и ясности ума. Ми Хи отпила маленький глоток. Горечь разлилась по языку, бодрящая и знакомая.

– Завтра, – сказала она, глядя на немую служанку, – я приглашу молодую королеву на чай. Только мы вдвоём. Прикажи приготовить покой у Золотого ручья. И… достань тот сервиз, что подарили мне китайские послы. Тот, с драконами из синего стекла.

Ана кивнула и склонилась в поклоне.

– И, Ана, – голос Ми Хи стал еще тише, – присмотрись к ней повнимательнее. К тому, как она держит чашку. Куда смотрит. Что говорит, а что умалчивает. Малейшая дрожь, малейшая скованность. Девушка, которая способна утешить плачущую служанку, способна и на большую ложь. Но тело… тело всегда выдает. Особенно когда думаешь, что на тебя никто не смотрит.

Она отпила еще глоток отвара, поставила чашку и снова взяла в руки резец. Но теперь она смотрела не на камень, а в пространство перед собой, где в воображении уже разворачивались будущие сцены.

Ли Джин считал, что начал свою тайную войну. Евнух Ким полагал, что держит все нити в своих руках. А она, Пак Ми Хи, сидела в самом сердце дворца, окруженная тишиной, запахами и холодной красотой нефрита. Она была старше их всех. Мудрее. И беспощаднее.

Она видела не отдельные ходы, а всю доску целиком. Видела, как пешки превращаются в ферзей, а короли становятся пешками. И знала, что в этой игре проигрывает тот, кто позволяет чувствам – будь то ненависть, жалость или любовь – затмить холодный расчет.

А расчет подсказывал, что хрупкий союз двух отверженных душ может стать самым мощным оружием. Или самой уязвимой точкой. И она намеревалась проверить это лично. Завтра, за чаем с синими драконами, в окружении осеннего сада и незримых, но остро чувствующих слуг. Первый шаг к тому, чтобы либо отполировать эту новую фигуру на своей доске, либо, обнаружив скрытый изъян, расколоть ее вдребезги.

Она снова взяла в руки темный нефрит с мутным пятном. Алмазный резец замер над его поверхностью.

***

Покои, выделенные королеве Ми Ён в западном крыле, были огромны, безупречны и так же бездушны, как выставочный зал в музее. Резные панели из красного сандала, ширмы с вышитыми журавлями, лакированная мебель, инкрустированная перламутром – все кричало о богатстве и статусе, но ни один предмет не был выбран ею. Даже воздух пах не так, как в ее доме, – здесь витал аромат чужих благовоний, навязчивый и стерильный.

Она стояла посреди этой пустыни из роскоши, ощущая, как тяжелый свадебный хварот, который с нее еще не сняли слуги, давит на плечи. Ее лицо, покрытое слоем грима, начинало зудеть. Но снять его без помощи было нельзя – прическа и макияж были частью церемониала, который, казалось, никогда не закончится.

Наконец, вошли служанки – не ее личные девушки из дома, а дворцовые, с бесстрастными лицами и скользящей, бесшумной походкой. Они молча, с эффективностью машины, освободили ее от многослойных одежд. Каждый слой шелка, падая на пол, словно снимал с нее часть ее прежней жизни – Ким Ми Ён, младшую дочь советника, любительницу поэзии и тихих садовых бесед. Оставалась только королева, голая и уязвимая под оценивающими взглядами чужих женщин.

Одна из них подала ей легкий шелковый халат. Ми Ён автоматически накинула его, чувствуя, как прохлада воздуха касается кожи, по которой еще бегали мурашки от страха и стыда. Стыда не за наготу, а за всю эту ситуацию. За то, что ее продали, как редкую вазу. За то, что сейчас, в соседней комнате, ждал мужчина, который ненавидел ее всей душой и видел в ней лишь орудие своих врагов.

Ей помыли лицо в фарфоровой чаше с розовой водой, смывая белила и румяна. Вода в чаше стала мутно-розовой. Она смотрела на свое отражение в полированном бронзовом зеркале – бледное, почти прозрачное лицо с огромными темными глазами, в которых стоял немой ужас. Ей было шестнадцать. До вчерашнего дня главной трагедией в ее жизни была смерть любимой собаки. А сегодня она стала женой короля, который смотрел на нее, как на что-то, что прилипло к его ботинку.

Ее проводили в спальную комнату, указали на ложе. Она легла, как труп, укрывшись до подбородка тонким покрывалом. Шелк был холодным. Вся комната была холодной, несмотря на жару за окнами.

А затем вошел он.

Она не видела его лица в полумраке, но чувствовала его присутствие – тяжелое, гнетущее, наполненное яростью. Его прикосновения не были прикосновениями мужа. Это было насилие. Холодное, механическое, лишенное даже гнева страсти, только гнев отвращения. Ее тело напряглось, стало деревянным, не своим. Боль была острой, унизительной. Она впилась пальцами в шелк под собой, стиснула зубы, чтобы не закричать. Не плакать. Она не даст им этого удовольствия – ни ему, ни тем, кто стоял за этой ширмой. Ее мать, сестра… их безопасность зависела от ее безупречного поведения. От того, чтобы быть тихой, покорной, удобной.

Когда он закончил и отстранился, повернувшись к ней спиной, она лежала, глядя в темноту балдахина, и чувствовала, как по ее щекам, вопреки всем усилиям, катятся горячие, молчаливые слезы. Они смешивались с потом на висках и впитывались в подушку. Она думала не о боли, не об унижении. Она думала о строках из стихотворения, которое читала накануне свадьбы:

«Луна в пруду разбита на осколки,

И каждый осколок – отдельная тоска…»

Теперь она сама была этим прудом. А он, этот холодный, яростный мужчина, был камнем, который ее разбил.

На следующее утро началась новая жизнь. Жизнь по расписанию. Ее будили на рассвете, облачали в церемониальные одежды, которые весили как доспехи. Она учила бесконечные списки имен, титулов, дворцовых ритуалов. Ее учили, как сидеть, как ходить, как держать чашку, как улыбаться – улыбкой, которая не должна достигать глаз. Ее окружали придворные дамы, чьи лица были масками учтивости, а в глазах читалось любопытство, зависть или презрение к «выскочке», дочери евнухова брата.

Единственным светлым пятном была служанка Окчжи, девочка из деревни, которая так же тосковала по дому и иногда плакала по ночам. В ней Ми Ён видела отражение своей беспомощности. И когда она утешала Окчжи в саду, передавая ей свой гребень, это был не расчетливый жест. Это был порыв. Жажда хоть на мгновение почувствовать себя человеком, а не вещью. Произнести слова утешения, которые она сама так отчаянно хотела услышать.