Настасья Нагорнова – Тень алой птицы (страница 11)

– Господин… господин Ким… клянусь… я никому… – лепетал он, захлебываясь кровью и страхом.

Евнух Ким молчал. Он медленно снимал с пальцев массивные кольца – нефритовое, золотое с рубином – и аккуратно складывал их в бархатный мешочек, который держал Пён. Его движения были неторопливыми, ритуальными. Затем он вытянул перед собой свои руки, тщательно рассмотрел их при свете факела. Руки были ухоженными, с длинными пальцами и аккуратными ногтями, но на костяшках виднелись старые, белесые шрамы – память о временах, когда ему приходилось делать грязную работу самому.

– Ты знаешь, – наконец заговорил евнух, и его голос, мягкий и плавный, казался в этой обстановке еще более противоестественным, чем крики, – я ценю прямолинейность. Искренность. Но есть искренность глупца, а есть – искренность преданного слуги. Твоя, увы, первая.

Он вздохнул, с сожалением покачав головой.

– Воровать можно. Это естественно. Как дыхание. Но говорить об этом вслух… – он цокнул языком. – Это как выплеснуть ночной горшок на парадной лестнице. Не эстетично. И заражает воздух.

Писарь зарыдал, бессильно обмякнув в руках державших его людей. По внутренней стороне его бедер потекли струйки мочи, смешиваясь с грязью на полу.

– Пожалуйста… у меня семья… дети…

– Именно поэтому мы здесь и беседуем, а не твое семейство, – мягко возразил Ким. – Я человек милосердный. Но милосердие должно быть заслужено. Информацией.

Он жестом подозвал одного из своих людей. Тот подошел, держа в руках не плеть и не щипцы, а простой, толстый бамбуковый пестик для толчения риса, обточенный до идеальной гладкости.

– Ты работал со сметами, – продолжил евнух, глядя на пестик, как художник на кисть. – У тебя острый глаз. И, как я слышал, хорошая память. Мне нужны имена. Имена всех, кто в твоем министерстве в последнее время проявлял… излишний интерес. Копался в старых архивах. Задавал неудобные вопросы. Особенно о периоде правления покойного короля. Особенно о… лекарских назначениях и поставках в дворцовую аптеку.

Глаза писаря расширились от нового ужаса. Он понял, о чем его спрашивают. Это было уже не воровство. Это было государственной изменой.

– Я… я не…

– Подумай, – перебил его Ким. Он взял пестик из рук слуги, взвесил его в ладони. – Ты можешь сохранить свои пальцы. Свои глаза. Свое горло. Ты можешь даже получить мешочек серебра и новое место в провинции, подальше от столицы. Все, что мне нужно, – это несколько имен. И твоя… искренность.

Он медленно встал и подошел к писарю вплотную. Запах страха, мочи и пота ударил ему в нос. Евнух поморщился, но не отступил.

– Видишь ли, – прошептал он так тихо, что услышать мог только писарь и, возможно, всевидящий Пён, – когда король начинает рыться в прошлом, это значит, он ищет оружие. Оружие против меня. А я не могу этого допустить. Я стар. Мне нужен покой. А покой строится на уверенности, что все нити в моих руках. Даже те, что тянутся из могил.

Он прикоснулся холодным, гладким концом пестика к окровавленной щеке писаря. Тот вздрогнул, как от удара током.

– Итак, – голос евнуха снова стал обыденным, деловым. – Имена.

Молчание длилось недолго. Под давлением холодного бамбука, прижатого теперь к его здоровому глазу, писарь начал выкрикивать имена. Сначала одно, потом второе, третье… Его голос срывался на визг. Он выдал коллег, начальников, случайных знакомых. Он плел паутину страха, чтобы спасти свою шкуру.

Евнух Ким слушал, кивая, временами уточняя детали. Пён стоял рядом с восковой дощечкой и стилом, бесстрастно записывая все, что слышал. Когда поток иссяк, и писарь, обессилев, просто хрипел, Ким отступил.

– Хорошо, – произнес он. – Очень хорошо. Ты заслужил свое милосердие.

Он повернулся, чтобы уйти, но на полпути к двери остановился, как будто что-то вспомнив.

– Ах да, – сказал он, не оборачиваясь. – Но искренность должна быть полной. Чтобы не было соблазна взять серебро, а потом… раскаяться. Пойти к исповеди. Или к не тем людям.

Он кивнул одному из своих людей. Тот, не меняясь в лице, взял пестик, который оставил Ким, и, прежде чем писарь успел понять, что происходит, с силой, выработанной годами подобной работы, вставил ему в рот.

Хруст костей и зубов, приглушенный мясистый звук и затем – тихий, пузырящийся хрип. Писарь не закричал. Он не мог. Его челюсть была раздроблена, язык и мягкие ткани превращены в кровавое месиво. Он издавал лишь булькающие, животные звуки, скрючиваясь на полу в немой агонии.

Евнух Ким, уже стоя в дверях, обернулся и бросил последний взгляд. Его лицо оставалось абсолютно спокойным, даже слегка задумчивым.

– Вылечите его, – распорядился он своим людям. – Насколько возможно. Затем выдайте ему то серебро и отправьте с караваном на крайнюю северную заставу. Пусть служит там писцом. Если выживет.

Он вышел в коридор, и Пён бесшумно последовал за ним, унося восковую табличку с именами. Они шли молча, поднимаясь по крутой каменной лестнице обратно в человеческий мир. Только когда они вошли в потайной проход, ведущий прямо в личные покои евнуха, Ким заговорил.

– Проверь все эти имена. Особенно того архивного смотрителя, о котором он упомянул. Если король уже добрался туда… нам нужно будет подсунуть ему то, что мы хотим, чтобы он нашел. И убрать то, что находиться там не должно.

– Слушаюсь, – отозвался Пён. – А насчет писаря? Его могут опознать.

– Кто опознает урода без языка и с лицом калеки на краю света? – равнодушно спросил Ким, смахивая невидимую пылинку с рукава. – К тому же, он теперь наш самый преданный слуга. Страх – лучший цемент для лояльности. Лучше золота. Золото можно украсть. А страх… страх живет в костях.

Они вошли в знакомую роскошь его апартаментов. Воздух, наполненный благовониями, был глотком рая после подвальной вони. Ким тяжело опустился на подушки, протянул руку к чаше с отваром женьшеня. Его пальцы слегка дрожали – не от отвращения или волнения, а от прилива адреналина, от старого, почти забытого азарта. Он все еще мог это делать. Все еще мог смотреть в глаза чистому, неметафорическому ужасу и не моргнуть.

– А что с нашим молодым королем? – спросил он, отпив глоток. – И его… супругой?

– Король провел ночь в своих покоях один, – доложил Пён. – Утром был мрачен, но на совете держался ровно. Королева… принимала Вдовствующую королеву на чайной церемонии в саду у Золотого ручья. Беседа длилась около часа.

Ким нахмурился. Старая лиса действовала быстро. Слишком быстро.

– Содержание?

– Неизвестно. Они были достаточно далеко от слуг. Но по выражению лица королевы, когда она возвращалась… она казалась задумчивой. Не напуганной. Задумчивой.

– Интересно, – протянул евнух. – Очень интересно. Наша госпожа Ми Хи решила взять инициативу в свои руки. Она видит в девушке не просто глину, а… что-то еще. – Он задумался, постукивая ногтем по фарфоровой чашке. – Возможно, нам стоит ускорить наш собственный план с лейтенантом Каном. Молодой король ищет союзников? Дадим ему союзника. Такого, который будет нашим.

– Лейтенант уже в долговой яме по уши, – сказал Пён. – Его кредиторы – наши люди. Он будет согласен на все. Но ему нужен предлог, чтобы сблизиться с королем.

– Предлог найдется, – отмахнулся Ким. – Героическая случайность на тренировке стражи. Спасение королевской охоты от дикого кабана. Что-нибудь в этом духе. Главное – сделать это естественно. И… – он сделал паузу, и в его глазах засверкал холодный, расчетливый блеск, – подготовить еще один маленький сюрприз.

Он подозвал Пёна ближе и понизил голос до шепота, хотя в комнате, кроме них, никого не было.

– В покоях молодой королевы есть служанка. Та самая, плакса, которую она утешала. Окчжи. Ее младший брат учится в школе писцов. Талантливый мальчик. Большие надежды. – Он позволил этой информации повиснуть в воздухе. – Я думаю, брату следует предложить… стипендию. От неизвестного благодетеля. Чтобы он мог продолжить учебу. Самую лучшую. При условии, разумеется, что его сестра будет столь же усердна на своей службе и будет сообщать нам о… настроениях своей госпожи. О каждой ее слезе. Каждой улыбке. Каждой прочитанной книге.

Пён кивнул, его тонкое лицо оставалось невозмутимым. Еще одна ниточка в паутине. Еще один заложник.

– А если девушка откажется? Или доложит королеве?

– Тогда братец, к сожалению, поскользнется на мокром полу в школе и сломает пишущую руку. Навсегда, – равнодушно констатировал Ким. – Но я думаю, она не откажется. Она уже показала, что умеет сострадать. А сострадательные люди – самые управляемые. Ими движет чувство вины. А вину можно культивировать, как редкий цветок.

Он откинулся на подушки, закрыв глаза. В ушах еще стояло бульканье и хруст из подвала. Это был успокаивающий звук. Звук власти. Власти не над бумагами и титулами, а над плотью и страхом.

– Уходи, Пён. И пришли мне Мари. Моя голова раскалывается.

Пён молча удалился. Через несколько минут в комнату вошла молодая женщина лет двадцати пяти. Она была одета не как служанка, а в простой, но дорогой халат из шелка цвета слоновой кости. Ее лицо было красивым, но лишенным выражения, глаза – пустыми, как два куска черного обсидиана. Это была Мари, его личная массажистка и одна из немногих, кто имел право прикасаться к нему. Она подошла и, не дожидаясь приказа, встала на колени за его спиной. Ее пальцы, сильные и умелые, погрузились в мышцы его шеи и плеч.