Настасья Нагорнова – Тень алой птицы (страница 10)

И тогда она увидела его. Из-за дерева. Он стоял, замерший, и смотрел на нее. Не с гневом. С чем-то другим – с удивлением, с растерянностью. Их взгляды встретились всего на долю секунды, прежде чем она, испугавшись, опустила глаза. Но этот взгляд запал ей в душу. В нем не было привычной ненависти. В нем было… узнавание.

С тех пор что-то изменилось. Он не стал добрее. На официальных приемах он был так же холоден и отстранен. Но иногда, украдкой, она ловила на себе его взгляд. Не оценивающий, не враждебный. Изучающий. Задумчивый.

А потом был тот чай с Вдовствующей королевой. Старая госпожа с лицом из слоновой кости и глазами, видевшими насквозь. Разговор был легким, о погоде, о поэзии, о саде. Но за каждым словом чувствовался подтекст, каждая фраза была ловушкой. Ми Ён отвечала с кротостью, но осторожно, как по тонкому льду. Она чувствовала, как взгляд старухи сканирует ее, ищет трещины. И когда королева-вдова спросила: «А ты, дитя, не скучаешь по дому?», Ми Ён, вместо того чтобы расплакаться или заверить в своей преданности новому дому, просто тихо ответила: «Дом – это там, где долг, Ваше Величество. А мой долг здесь».

Она увидела, как в глазах старой женщины мелькнуло что-то вроде уважения. Или это была лишь игра света?

Ночами она не спала. Лежала в своей огромной, пустой постели и слушала звуки ночного дворца. Ей снились кошмары: отец, отдающий ее с руки на руку, как мешок с рисом; лицо мужа, искаженное отвращением; глаза евнуха Кима, холодные и всевидящие. Она просыпалась в холодном поту, сердце колотилось, как птица в клетке.

Однажды ночью, через неделю после того чая, она не выдержала. Тихими шагами, босиком, в одном нижнем халате, она выскользнула из своих покоев. Стража у дверей, присланная евнухом, кивнула ей – у нее было право передвигаться по женской половине. Она прошла по безлюдным коридорам к маленькой, забытой всеми молельне, что находилась в дальней части крыла. Там, перед скромным алтарем с изображением Будды, она опустилась на колени на холодный каменный пол.

Она не молилась о счастье или любви. Она молилась о силе. О силе вынести это. О силе не сломаться. О силе защитить мать и сестру, чьи жизни были заложниками ее поведения. Слезы текли по ее лицу беззвучно, смешиваясь с пылью на полу. Она плакала от одиночества, от страха, от тоски по простой, понятной жизни, которая была украдена у нее.

– Тебе тоже не спится?

Голос заставил ее вздрогнуть и обернуться. В дверном проеме, освещенный тусклым светом ночной лампады, стоял он. Король Ли Джин. Он был в простом темном халате, волосы растрепаны, на лице – следы той же усталости и бессонницы, что и у нее. В руках он держал свернутый свиток.

Ми Ён мгновенно опустила голову, делая поклон, но сердце ее бешено колотилось. Что он здесь делает? Как он нашел это место?

– Встань, – сказал он, и его голос был не резким, а… усталым. – Здесь не тронный зал.

Она медленно поднялась, не решаясь поднять на него глаза. Она чувствовала его взгляд на себе, на своих босых ногах, на лице, размытом слезами.

– Я… я не могла уснуть, Ваше Величество. Прошу прощения, если помешала…

– Ты не помешала, – перебил он ее, войдя в молельню. Он был так близко, что она почувствовала запах – не парфюма или благовоний, а просто запах чистого тела, мыла и чего-то еще, горького, как полынь. – Мне тоже не спится. Это место… моего детства. Я прятался здесь от учителей.

Он говорил это не как король, а просто как человек. Это было так неожиданно, что Ми Ён невольно подняла на него глаза. В полумраке его черты казались мягче, моложе. В его глазах не было той ледяной стены, что обычно отделяла его от мира.

– Вы… прятались? – не удержалась она.

Уголки его губ дрогнули, это могло бы стать улыбкой, если бы не глубокая печаль в глазах.

– Да. От уроков каллиграфии. Я ненавидел сидеть смирно. – Он вздохнул и посмотрел на свиток в своих руках. – А теперь… теперь я бы отдал все, чтобы вернуть те дни. Когда самым страшным был гнев учителя, а не…

Он не договорил. Но она поняла. «А не предательство тех, кто должен быть предан».

Они стояли в тишине, нарушаемой лишь треском ночника. Напряжение между ними было иным – не враждебным, а трепетным, неловким, как между двумя незнакомцами, случайно оказавшимися в одной лодке посреди шторма.

– Ты читала Ли Бо? – вдруг спросил он, разворачивая свиток. Это были стихи.

– Я… немного, Ваше Величество. «Вздохи на яшмовых ступенях»…

– «Роса уже густа, бела…» – тихо продолжил он. И затем, не глядя на нее: – Ты сказала тогда в саду… про золотые стены тюрьмы. Это из какого стиха?

Ми Ён сглотнула. Ее горло пересохло.

– Это… это не цитата, Ваше Величество. Это просто… что я чувствовала.

Он посмотрел на нее, и в его взгляде было что-то неуловимое. Что-то сломленное и в то же время живое.

– Я тоже так чувствую, – прошептал он так тихо, что она едва расслышала. – Каждый день. Каждый час.

И в этот момент что-то в ней дрогнуло и рухнуло. Стена страха, воздвигнутая между ними, дала трещину. Перед ней был не король, не враг, не насильник. Перед ней был такой же испуганный, загнанный в угол юноша, как и она. Может быть, даже более загнанный, потому что на его плечах лежала ответственность за целое королевство, а он не имел над ним никакой власти.

Не думая, движимая внезапным порывом сострадания, которое было сильнее страха, она шагнула к нему и очень осторожно, почти не касаясь, положила свою руку на его руку, сжимавшую свиток. Его кожа была горячей.

– Тогда, может быть… – ее голос дрожал, но слова шли от самого сердца, – может быть, мы не должны быть тюремщиками друг для друга?

Он вздрогнул от ее прикосновения, как от ожога. Его глаза, широко раскрытые, впились в нее. Не с гневом. С изумлением. С болезненной, жадной надеждой, которую он, казалось, сам боялся признать.

Он не оттолкнул ее. Он стоял, замерший, и смотрел, как будто видел ее впервые. Видел не дочь Кима, не пешку, а девушку с заплаканным лицом и глазами, полными той же боли, что и в его душе.

Очень медленно, как будто боясь спугнуть, он повернул свою руку и сомкнул пальцы вокруг ее ладони. Его рука была большой, сильной, мозолистой от меча и лука. Ее рука – крошечной, холодной и дрожащей.

– Ми Ён… – произнес он ее имя впервые. Не «королева», не «ты». Ее имя. Оно прозвучало на его устах странно, непривычно, но без ненависти.

Она не ответила. Она просто стояла, чувствуя, как тепло его руки медленно проникает в ее ледяные пальцы, растекается по запястью. Это было первое человеческое прикосновение, которое она ощущала с тех пор, как вошла в этот дворец. Прикосновение, не несущее боли, унижения или расчета. Просто… прикосновение.

Они простояли так, может быть, минуту, а может, целую вечность, слушая биение своих сердец в тишине ночной молельни. Мир за ее стенами, со всеми его интригами, ненавистью и опасностями, на мгновение отступил, оставив только их двоих – двух потерянных, напуганных детей в позолоченной клетке, нашедших, к своему собственному ужасу и изумлению, что они не совсем одни.

Потом он тихо, без слов, отпустил ее руку. Его лицо снова стало закрытым, но не таким жестким, как прежде.

– Тебе стоит вернуться, – сказал он глухо. – Холодно.

– А вы? – вырвалось у нее.

– Я… мне нужно подумать.

Он повернулся и вышел, оставив ее одну в молельне с трепещущим пламенем лампады и со свитком Ли Бо, который он забыл на полу.

Ми Ён подняла свиток, прижала его к груди. На щеках снова были слезы, но теперь они были другими. Не от отчаяния. От странного, болезненного облегчения. От понимания, что враг, которого она так боялась, возможно, не враг вовсе. А такой же пленник.

И это открытие было страшнее любого кошмара. Потому что оно означало, что ее сердце, которое она заковала в лед для выживания, снова начало чувствовать. А чувства в этих стенах были смертельно опасны. Для них обоих.

***

Главный придворный евнух Ким редко спускался в подвалы лично. Обычно достаточно было послать Пёна или кивнуть одному из своих безгласных тюремщиков. Но сегодняшний случай требовал его личного внимания. Требовал показательного действа.

Под дворцом Кёнбоккун, под каменными плитами парадных залов и ароматными кедровыми полами жилых покоев, существовал другой мир. Сырой, холодный, пропитанный запахами плесени, ржавого железа и чего-то сладковато-гнилостного, что въедалось в одежду и кожу. Воздух здесь был густым и неподвижным, лишь изредка его шевелило пламя факелов, вбитых в стены. Здесь не было окон, только низкие, сводчатые потолки, с которых капала вода, и бесконечные коридоры, ведущие в каменные мешки.

Именно в одном из таких мешков, в помещении, которое с натяжкой можно было назвать «местом для допросов», и находился сейчас евнух Ким. Он сидел на простом деревянном табурете, принесенном специально для него, в то время как его люди – двое коренастых, молчаливых евнухов с тупыми, жестокими лицами – держали у стены тщедушного мужчину в порванной одежде чиновника низшего ранга. Это был писарь из Министерства общественных работ, тот самый, что осмелился в частной беседе усомниться в смете по дамбе в Чолле. Усмехнулся, сказав, что «и половины указанной суммы хватит, если не красть».

Сейчас на его лице не было усмешек. Оно было залито кровью из разбитого носа, один глаз заплыл, губы тряслись.