Настасья Нагорнова – Тень алой птицы (страница 8)

Ли Джин резко отвел взгляд, чувствуя, как кровь бросается в лицо, а сердце колотится с бешеной силой. Это была слабость. Глупая, опасная, смертельная слабость. Она – дочь Кимов. Плоть от плоти его врагов. Инструмент. Ничего более.

Но позже в тот же день, когда евнух Ким, явившись с докладом о поставках зерна, небрежно, словно между прочим, спросил: «А не хочет ли Ваше Величество уделить молодой королеве больше внимания в эти дни? Для укрепления супружеских уз и… ускорения благословенного события?», ярость, вспыхнувшая в Ли Джине, была уже иного свойства.

Раньше это была ярость загнанного зверя, ярость на посягательство на его свободу. Теперь, смешавшись с тревожным прозрением, ярость стала тоньше, острее и странным образом… направленной вовне. Это была ярость за нее. За то, что они сделали с этой девушкой. За то, что превратили ее в товар, в разменную монету в своей грязной игре. И за то, что теперь он, ненавидя их, вынужден быть частью этого унижения, причинять ей боль по их указке, становиться в ее глазах таким же монстром, как и они.

– Королева еще слишком юна и не привыкла к ритму дворцовой жизни, – произнес он, глядя куда-то в пространство за плечом евнуха, стараясь, чтобы голос звучал просто скучно, а не защищающе. – Излишняя спешка может породить ненужные толки и повредить ее репутации. Мы будем следовать естественному ходу вещей и установленным традициям.

Евнух склонил голову в почтительном поклоне, но, поднимая ее, метнул быстрый, испытующий взгляд. В его глазах мелькнула искорка подозрения, быстрая, как молния. Ли Джин понял, что допустил ошибку. Защищая ее, даже такой скучной фразой, он выдал нечто большее, чем простое равнодушие.

Вечером, в своих покоях, он вызвал Со Ина.

—Мне нужно знать о ней больше, – сказал он, не глядя на друга, разглядывая трещинку в лаковом покрытии столика. – Не официальную биографию, которую составил ее отец. А настоящее. Чем она жила до этого. Что читала. Чего боялась. Что любила.

—Джин, – в голосе Со Ина впервые за многие годы прозвучало не формальное обращение, а имя, и в нем была тревога. – Это риск. Если евнух заподозрит твой интерес…

—Он уже заподозрил, – перебил Ли Джин, наконец поднимая глаза. В них горел странный, беспокойный огонь. – Я сегодня дал слабину. Теперь отступать поздно. Нужно знать врага во всех его проявлениях. Даже в самом… обманчивом.

Со Ин молча кивнул. Но в его обычно непроницаемом взгляде Ли Джин прочел не просто неодобрение, а настоящую тревогу. Его друг, его тень, его щит – увидел первую, опаснейшую трещину в броне. И испугался за него.

Оставшись один, Ли Джин подошел к окну, распахнул его, впуская ночную прохладу. Где-то там, в западном крыле, в отведенных ей роскошных и безличных покоях, сидела девушка, чьи слова выжгли в его душе дыру. Он все еще ненавидел ее. Он должен был её ненавидеть.

Но теперь эта ненависть была отравлена. Каплей сомнения. Каплей невольного сострадания. Каплей того, что очень, очень опасно походило на интерес.

Он сжал кулаки так, что кости затрещали. Нет, он не позволит этому сломать себя. Он должен обратить это в оружие. Все, что могло его ослабить, должно было быть взято под контроль, изучено и использовано. Даже эта предательская, непрошенная жалость. Даже это щемящее чувство, что они с ней – узники одной и той же золоченой клетки.

Он смотрел в темноту, где уже ярко горели холодные, далекие звезды. Алые узы брака, навязанные ему, все еще душили, врезаясь в плоть. Но теперь он начинал смутно чувствовать, что эти же шелковые путы, возможно, туго опутали и ее. И что, быть может, именно в этом и заключалась самая жестокая часть плана его врагов – заставить его самого стать палачом для того, кто был так же несвободен, как и он.

***

Покои Вдовствующей королевы после захода солнца превращались в святилище тишины и запахов. Аромат выдержанного сандала, который тлел в бронзовой жаровне круглые сутки, смешивался с более тонкими нотами – сушеными лепестками пиона, растертыми в пудру, и едва уловимым запахом камфары, которую добавляли в мазь для ее старых, ноющих суставов. Свет исходил не от открытого огня, а от массивных ламп из молочного кварца, рассеивающих мягкий свет, в котором сглаживались морщины и таяли тени.

Пак Ми Хи не спала. Она редко спала больше четырех часов. Сон был уступкой слабости, а слабость в ее положении была смертельным грехом. Она сидела на своем возвышении у окна, но теперь окно было закрыто резными ставнями из черного дерева. Перед ней на низком столике из яшмы лежали не отчеты и не государственные бумаги, а набор изящных инструментов и несколько кусочков необработанного нефрита разного оттенка – от молочно-белого до темного, почти черного, с прожилками изумрудного цвета.

Ее руки, несмотря на возраст и тонкую, пергаментную кожу, пронизанную синими жилками, были удивительно ловкими. Длинные, узкие пальцы с ногтями, покрытыми не золотом сегодня, а прозрачным лаком, двигались с невероятной точностью. Она взяла небольшой алмазный резец и, не глядя на свои действия, принялась наносить едва заметные штрихи на поверхность светло-зеленого камня. Это была ее тайная страсть, ее способ медитации и одновременно – анализа. Каждый камень был подобен человеку при дворе. Его нужно было изучить, понять внутренние трещины, скрытые включения, потенциал. И затем – либо отполировать до зеркального блеска, либо, обнаружив скрытый изъян, расколоть.

В комнате, кроме нее, была только одна служанка – немолодая женщина по имени Ана, которая служила ей больше пятидесяти лет, с тех пор как Ми Хи была простой наложницей. Ана была немой от рождения, ее язык был вырезан в наказание за какую-то давнюю, уже забытую провинность еще при предыдущем короле. Теперь она была идеальной служанкой: всевидящей, всеслышащей и абсолютно безгласной. Она сидела в углу, недвижимая, как еще один предмет мебели, и чистила кисти для макияжа своей госпожи в фарфоровой чаше с розовой водой.

– Он проявил к ней интерес, – тихо произнесла Ми Хи, не отрываясь от работы. Ее голос в ночной тишине звучал особенно отчетливо, сухо, как шелест падающих листьев. – Защитил ее. Слабо, неумело, но защитил. От Кима.

Ана не ответила, лишь слегка наклонила голову, показывая, что слышит. Ее пальцы продолжали свое монотонное движение.

– Глупо, – продолжила королева-вдова. Алмазный резец издал тонкий, скрежещущий звук, снимая крошечную стружку с нефрита. – Сентиментальность – это болезнь, которая погубила его отца. Тот тоже вначале пытался быть… человечным. Смотреть на женщин как на людей, а не как на сосуды или инструменты. – На ее губах, тонких и бледных, без следов краски, появилось нечто вроде усмешки. – Он умер, захлебнувшись кровью и рвотой, а его любимая наложница повесилась в соседней комнате. Человечность в этих стенах – роскошь, которую никто не может себе позволить.

Она положила резец, взяла кусок замши и начала полировать прочерченную линию. Движения были медленными, почти ласковыми.

– Но это и… интересно. Предсказуемо, но интересно. Девушка, кажется, не так проста, как рассчитывал Ким. Она не плачет, не жалуется. Она… печалится. И эта печаль – более опасное оружие, чем истерика. Она ранит. Вызывает сострадание. А сострадание – первая ступень к слабости.

Она отложила камень, взяла другой, более темный, с внутренним изъяном – мутным пятном в глубине. Она повертела его в пальцах, изучая при свете ламп.

– Ким видит в ней глину. Податливую, мягкую. Я же вижу в ней речную гальку. Гладкую снаружи от долгой полировки чужими руками, но твердую внутри. Ее нужно или раздавить сразу, пока она не стала жерновом, или… – она замолчала, прищурившись. – Или использовать ее твердость, чтобы разбить что-то другое.

В дверь постучали – три четких, но почтительных удара. Ана мгновенно встала и бесшумно скользнула к портьере.

– Войди, – сказала Ми Хи, не оборачиваясь.

В комнату вошел не евнух Ким, а мужчина лет сорока пяти, одетый в темный, простой халат без каких-либо знаков отличия. Его лицо было невзрачным, а походка бесшумной. Это был Ли Сан, главный лекарь дворца и, что более важно, личный врач и доверенное лицо вдовствующей королевы. Он был единственным мужчиной, кроме евнухов, имевшим практически неограниченный доступ в ее покои в любое время суток.

– Ваше Величество, – он поклонился, не опускаясь на колени, – вы звали.

– Подойди, Сан. Посмотри на эту работу.

Лекарь приблизился, его внимательные глаза скользнули по разложенным на столике инструментам и камням, а затем пристально остановились на лице своей повелительницы. Он искал признаки усталости, боли, немощи. Не нашел.

– Вы продолжаете совершенствовать свое искусство, – заметил он нейтрально.

– Искусство – это понимание материала, – отозвалась она, снова взяв в руки светлый нефрит. – И понимание, когда материал готов к тому, чтобы его сломали. Принес ли ты то, о чем я просила?

Лекарь кивнул, достал из складок своего халата небольшой флакон из темного стекла с серебряной пробкой. Он был размером с мизинец.

– Настойка мандрагоры и корня дикого женьшеня, смешанная с экстрактом растения, которое привозят с южных островов, – его голос был профессионально-ровным. – Три капли в вино или чай вызывают… повышенную восприимчивость. Эмоциональную открытость. Ослабление воли. Эффект длится несколько часов. Безвредно при редком применении.