Настасья Нагорнова – Тень алой птицы (страница 7)

Когда он обернулся, она уже лежала на самом краю необъятного ложа, укрытая легким шелковым покрывалом до подбородка. Ее волосы, теперь распущенные, были рассыпаны по белой наволочке черным, отливающим синевой водопадом. Она смотрела в балдахин над ними, расшитый сценами из «Сна в красном тереме». Ее тело под покрывалом было прямым и неподвижным, как у фигуры на саркофаге.

Ли Джин медленно потушил светильники один за другим, длинным медным щупом. Пламя сопротивлялось, вздрагивало и гасло, отбрасывая на стены пляшущие тени. Он оставил гореть лишь одну толстую свечу у изголовья, погрузив комнату в зыбкий, трепетный полумрак. Он не хотел видеть ее лица. Не хотел, чтобы она видела его.

Он сбросил оставшиеся одежды, чувствуя на себе ее взгляд, ранее прикованный к потолку. Кожа покрылась мурашками не от холода, а от омерзения к самому себе, к этой ситуации, к долгу, который давил тяжелее свинца.

Ложась рядом, он почувствовал, как все ее тело, едва касающееся его, напряглось до предела. Каждый мускул был готов к удару, к боли. Между ними лежала целая вселенная отчуждения.

Его прикосновения были лишены какой бы то ни было прелюдии, нежности, даже простого человеческого любопытства. Это был механический акт присвоения. Он взял то, что, по мнению двора, принадлежало ему по праву. Его руки были грубы, движения резки и целеустремлены. Он ощущал под пальцами холодную, гладкую кожу, тонкие кости, слышал ее сдавленный, едва уловимый вдох, когда он вошел в нее. Она не издала ни звука. Не закричала, не заплакала. Лишь однажды, когда боль, должно быть, достигла пика, она резко зажмурилась, и в свете одинокой свечи ему показалось, что по ее виску, смывая белила, скатилась чистая, бриллиантовая слеза. Или это был просто отсвет пламени?

Он закончил быстро, подгоняемый яростью и стыдом. Как только спазм наслаждения, горького и отравленного, прошел, он тотчас отстранился, как от чего-то заразного. Повернулся к ней спиной, уставившись в темноту, где угадывались очертания ширмы. В комнате стояла абсолютная, давящая тишина, нарушаемая лишь его собственным тяжелым дыханием и едва слышным, прерывистым всхлипыванием за его спиной. Она старалась подавить его, и от этого звук был еще невыносимее.

– Завтра, – проскрежетал он в темноту, голос его был хриплым от выпитого вина и сдерживаемых эмоций, – тебе отведут покои в западном крыле. Ты будешь появляться только тогда, когда тебя вызовут. Не пытайся говорить со мной. Не задавай вопросов. Твоя функция – быть украшением на официальных церемониях и, когда придет время, родить наследника. Это все.

В ответ – только тишина, ставшая еще глубже.

Он пролежал так, не двигаясь, пока ее дыхание не стало ровным и глубоким – или пока она не заставила его стать таковым. Затем беззвучно поднялся, накинул первый попавшийся под руку халат и вышел в смежный кабинет.

Там, в полной темноте, прислонившись к стене, его ждал Со Ин. Лицо друга было скрыто тенью, но напряжение в его фигуре было ощутимо. Он все слышал. Каждый звук. Каждое несказанное слово.

– Ни слова, – хрипло бросил Ли Джин, опускаясь на пол у пустого столика. Он чувствовал себя грязным, разбитым, униженным до самого основания.

—Я и не собирался, – тихо отозвался Со Ин. – Но стражу к ее покоям? Наших людей или… его?

—Его, – отрезал Ли Джин. – Пусть охраняют свою шпионку, считая это привилегией. А ты внедри среди них наше ухо. Самого серого, самого незаметного.

—Уже есть кандидат, – кивнул Со Ин.

Прошла неделя. Двор утопал в показном ликовании. Каждый день приносил новые празднества, пиры, подношения от провинциальных чиновников, спешивших засвидетельствовать почтение новой королеве. Ли Джин играл свою роль с ледяным совершенством. На людях он был безупречно учтив с Ми Ён, соблюдая церемониальную дистанцию ровно в три шага. Он не удостаивал ее прямым взглядом, не обращался первым, его голос, когда он был вынужден что-то сказать ей, звучал ровно и безжизненно, как зачитанный указ. Подарки, которые он ей отправлял по протоколу – безделушки из нефрита, редкие сорта чая, рулоны лучшего шелка, – даже не распаковывались в ее покоях. Они складывались в сундуки, как трофеи холодной войны.

Она, со своей стороны, была воплощением кроткого, безропотного идеала. Тень в алых и лазурных одеждах, скользящая за ним по дворцовым залам. Она отвечала на любезности придворных дам с мягкой, никогда не достигающей глаз улыбкой, говорила мало и тихо, всегда попадая в нужную тональность. Она была идеальной фарфоровой куклой, и это бесило Ли Джина все сильнее. Где же расчетливая шпионка? Где хотя бы намек на злорадство или высокомерие?

Однажды вечером, после особенно изматывающего военного совета, где его робкие попытки оспорить кадровые назначения клана Ким были высмеяны старыми генералами, Ли Джин, не в силах сразу вернуться в душные покои, свернул во внутренний сад. Со Ин последовал за ним, сохраняя дистанцию.

Сад тонул в сизых сумерках. Воздух был свеж и пах влажной землей и цветущим жасмином. Ли Джин шел по дорожке из мелких камешков, стараясь заглушить в себе гул унижения. И тогда он увидел ее.

Она сидела на краю каменного парапета у пруда с карпами кои. На ней было не парадное платье, а простое, домашнее одеяние бледно-голубого цвета, без вышивки. Волосы были собраны в небрежный узел, несколько прядей выбивались и касались щеки. В руках она держала небольшую книгу в потертой синей обложке – сборник стихов поздней династии Силла. Но она не читала. Она смотрела на воду, где в последних багровых отсветах заката медленно двигались золотые и алые тени карпов. Ее лицо, очищенное от обильного дневного грима, было бледным и удивительно юным. И на нем лежала печать такой глубокой, такой безысходной печали, такого одинокого понимания своей участи, что у Ли Джина перехватило дыхание. Это был не маскарад. Это было настоящее.

Он замер за толстым стволом столетней сосны. Со Ин мгновенно растворился в арке галереи.

И тут к ней, семеня, подбежала юная служанка, та самая, что прислуживала ей, – девочка лет тринадцати по имени Окчжи. Лицо ее было искажено беззвучными рыданиями, губы дрожали. Она что-то быстро, захлебываясь, прошептала, упав на колени. Тоска по дому? Оскорбление от старшей ключницы? Неважно.

Ми Ён не оттолкнула ее. Не сделала строгое лицо. Не оглянулась по сторонам в страхе, что эту сцену увидят. Она мягко, почти матерински, положила руку на вздрагивающую головку девочки, притянула ее к себе и начала тихо говорить. Ли Джин не различал слов, но тон был теплым, успокаивающим, как колыбельная. Затем она вынула из своего рукава простой деревянный гребень – не украшенный перламутром, а самый затертый, бытовой – и, вытащив из прически Окчжи сломанную шпильку, аккуратно вставила на ее место гребень, поправив пряди.

– Иногда самые прочные стены тюрьмы сложены из золота и вышитого шелка, – ее голос донесся до Ли Джина ясно и четко в наступающей тишине. – Но это не значит, что внутри нельзя зажечь маленькую свечу доброты. Иди, умой лицо прохладной водой. Завтра будет новый день.

Девочка, успокоенная, кивнула, с трудом сдерживая новые слезы благодарности, и убежала. Ми Ён снова осталась одна. Она глубоко, с надрывом вздохнула, и это был звук такой искренней, такой измученной души, что у Ли Джина сердце упало куда-то в пятки, а потом рванулось в горло. Он увидел, как она на мгновение закрыла лицо ладонями, ее плечи содрогнулись в одном-единственном, сдавленном рыдании. А затем, будто надевая невидимые доспехи, она выпрямилась, стерла следы влаги с лица и, поднявшись, тихо пошла прочь, растворяясь в сумеречной аллее.

«Стены тюрьмы из золота и шелка…»

Эти слова впились в его сознание, как занозы. Он стоял, прижавшись лбом к шершавой коре, и слушал, как ее шаги затихают. Внутри все перевернулось. Он, мнивший себя единственным пленником, единственным, кто понимал истинную цену этого позолоченного ада… А она? Она знала. Она видела ту же самую клетку. И в своей собственной, возможно, более тесной камере, она находила силы быть доброй. Быть человечной.

Это рушило все его расчеты. Это не укладывалось в образ бездушной шпионки.

На следующее утро, во время формального совместного завтрака в Мёнчжончжоне (они сидели за разными столами, но в одном зале), он впервые пристально, изучающе всмотрелся в нее. Она ела мало, аккуратными, крошечными кусочками. Ее движения были отточено грациозны, но лишены живости. И теперь, зная куда смотреть, он заметил то, что раньше игнорировал: темные, почти синие круги под глазами, тщательно припудренные, но все равно проступающие. Легкую нервную дрожь в пальцах, когда она брала чашку с чаем. Напряженную складку между едва нарисованными бровями.

Она тоже не спит, – пронзила его мысль. Она тоже измучена страхом. Она тоже заложница.

В этот момент она, почувствовав его взгляд, невольно подняла глаза. Их взгляды встретились над золотой чашей с фруктами. По правилам, она должна была тут же опустить глаза. Но на долю секунды, меньше чем мгновение, она задержала взгляд. И в этих темных, глубоких глазах он не увидел ни страха, ни покорности, ни ненависти. Он увидел ту же самую усталую, понимающую печаль, что и вчера в саду. Печаль сообщника по заключению. Почти что молчаливое признание: «Я знаю. И ты знаешь. Каково это».