Настасья Нагорнова – Тень алой птицы (страница 6)

Но была одна точка, где холодная логика давала сбой. Когда он думал о Ли Джине. Не о короле, а о мальчике Джине. О том, как они вместе прятались от учителей в библиотеке. Как Джин, уже зная о своем статусе бастарда, делился с ним книгами и мечтами о справедливости. Как однажды, когда на Со Ин ополчились другие юные аристократы, обзывая его выродком, Джин, тогда еще принц, встал между ними, его лицо было белым от гнева, и сказал тихо, но так, что слышали все: «Он – мой друг. Кто тронет его, тронет меня».

Он спас его тогда не от побоев, а от чего-то более страшного – от ощущения, что он никому не нужен, что он ошибка, которую стоит стереть. С тех пор Со Ин дал внутреннюю клятву, что его жизнь принадлежала не Чосону, не династии Ли, а этому человеку. Только ему.

И теперь этому человеку, его другу, уготовили участь быть производителем наследников для клана, который уничтожил его отца. Посадили в золотую клетку и собирались разводить там его потомство, как ценных племенных птиц.

Со Ин положил кисть. Его лицо, обычно непроницаемое, исказила гримаса такого чистого, беспримесного гнева, что воздух в комнате словно сгустился. В этот момент он не был начальником стражи или стратегом. Он был хищником, почуявшим угрозу своему вожаку.

Гнев прошел так же быстро, как и накатил, оставив после себя еще более холодную, еще более твердую решимость.

Он свернул схему и сунул ее в потайное отделение своего сундука. Затем подошел к стойке с оружием. Он снял меч, вытащил клинок из ножен. Сталь отливала синевой при свете лампы. Он провел пальцем по лезвию, не нажимая. Острота была идеальной.

Завтра начнется подготовка к свадьбе. Усилятся проверки, во дворец хлынут толпы родственников, чиновников, поставщиков. Суматоха. Идеальное время, чтобы что-то пронести. Или кого-то вывести. Идеальное время для того, чтобы потеряться в толпе и провести ряд встреч.

Он думал о невесте. Ким Ми Ён. Шестнадцать лет. Заложница в шелковых одеждах. Она тоже была жертвой этой системы. Но ее жертвенность могла стать оружием против его друга. К ней нельзя было испытывать жалость. К ней нужно было присмотреться. Узнать ее слабости. Возможно, даже найти способ до нее достучаться. Если она боится отца и любит мать… это можно было использовать.

Со Ин вложил меч в ножны. Движения его были точны, ритуальны. Это успокаивало ум.

Он погасил лампу и снова опустился на циновку в темноте. Теперь он слушал. Слушал ночные звуки дворца: крик дальней совы, перекличку часовых на стенах, скрип телеги где-то за воротами. Он отфильтровывал шум, выискивая аномалии. Так он проводил многие часы. Это была его форма бдения.

Где-то в своих покоях Ли Джин, вероятно, тоже не спал, размышляя о своем унижении и о мести. Где-то в своих темных, роскошных комнатах евнух Ким строил планы на следующие десятилетия. А где-то в женских покоях молодая девушка, обреченная стать королевой, плакала в подушку от страха перед неизвестностью.

А Хан Со Ин сидел в темноте, неподвижный, как камень в ручье, вокруг которого бурлит вода. Он был якорем. Он был щитом. Он был тенью, которая готовилась стать кинжалом.

И в тишине его комнаты было слышно лишь одно: ровное, спокойное биение сердца человека, который уже сделал свой выбор и был готов заплатить за него любую цену. Даже если этой ценой станет его собственная жизнь, честь или душа. Для него это не имело значения. Единственное, что имело значение, было сияние той короны, которую он поклялся защищать. И человека, который был для него гораздо больше, чем король.

Глава 2. Алые узы.

Свадьба была великолепна, как гнойная язва под слоем парчи и золота. Дворец Кёнбоккун, обычно погруженный в сдержанное величие, взорвался кричащей алой пестротой. Всюду реяли знамена с иероглифами «двойное счастье», казавшиеся Ли Джину насмешливыми гримасами. Воздух, плотный и влажный от предвечерней жары, гудел от назойливых переливов придворной музыки – мелодии гаягыма и тэпёнсо звучали слащаво и фальшиво, сливаясь с гомоном сотен голосов в единый подавляющий гул.

Ли Джин проходил церемонии, как сквозь плотный, дурно пахнущий сон. Его свадебные одежды – многослойный темно-синий королевский халат с золотым шитьем в виде драконов и облаков – весил как доспехи. Каждый шов врезался в тело. Корона, еще более массивная, чем повседневная, давила на виски пульсирующей болью. Он совершал поклоны в святилище предков, чувствуя на себе тяжелые, оценивающие взгляды портретов прежних королей. Казалось, они смотрят на него с презрением.

Главный ритуал проходил в тронном зале. Он стоял на возвышении, механически повторяя слова, заученные до тошноты. Его взгляд, остекленевший от напряжения, скользил по морю лиц. Евнух Ким, облаченный в парчу лилового цвета – привилегия, которой удостаивались немногие, – сиял жирным блеском удовлетворения. Его маленькие глазки, похожие на изюминки, впивались в Ли Джина с откровенной собственнической гордостью. Вдовствующая королева, восседающая на почетном месте, напоминала идола, вырезанного из черного нефрита. Ее лицо было непроницаемо, лишь легкий кивок в такт церемонии выдавал ее одобрение. А отец невесты, Правый советник Ким, казалось, вот-вот лопнет от важности. Его тучное тело, затянутое в алый халат, колыхалось при каждом поклоне, а на губах играла улыбка человека, сорвавшего банк в игре, в которую другие даже не знали, как войти.

Купил трон по оптовой цене, – ядовито сверлила мысль в голове Ли Джина, когда он поднимал ритуальную чашу с чистым рисовым вином. И получил в придачу молодое тело, чтобы скрепить сделку кровью моего будущего сына.

Наконец, бесконечная процессия переместилась в покои для брачной ночи. Не в его личные апартаменты, где он мог чувствовать хоть призрачное подобие безопасности, а в специально подготовленные, громадные и бездушные покои в самом сердце женской половины. Воздух здесь был густо пропитан ароматом цитрусов, сандала и цветущих персиков – навязчивая, удушающая смесь, призванная заглушить все остальные запахи. В том числе запах страха, пота и лжи.

Когда тяжелые лакированные двери наконец закрылись, отсекая последних свах, церемониймейстеров и слуг, в покоях воцарилась оглушительная тишина. Она оказалась громче любого гула толпы.

Невеста стояла у края ложа, застеленного шелковыми покрывалами невероятного алого цвета, расшитыми золотыми фениксами и серебряными драконами. Ее свадебный хварот, многослойный и невероятно тяжелый, превращал ее в алую, застывшую статую. Лицо, согласно строжайшему церемониалу, было покрыто густым слоем белил, румяна лежали на щеках ровными кругами, губы подкрашены красной охрой. Черными линиями были подведены глаза и нарисованы тончайшие, высоко взлетающие брови. Это была идеальная маска. Но даже сквозь нее проступали черты поразительной, хрупкой красоты: изящная линия носа, небольшие, плотно сжатые уста, нежный овал подбородка. Ее глаза, опущенные в пол, казались огромными темными озерами в белоснежных берегах грима.

Ли Джин смотрел на нее, и его переполняло нечто большее, чем ненависть. Ненависть была бы слишком простой, слишком горячей эмоцией. Его охватило леденящее, физическое отвращение. Она была не человеком, а самым изощренным орудием, которое его враги могли придумать. Живым контрактом, обтянутым шелком и плотью.

– Тебе подробно объяснили, что от тебя требуется сегодня? – его голос прозвучал в тишине резко, как удар хлыста. Он намеренно опустил все титулы, все церемониальные обороты.

Она вздрогнула, почти незаметно, но не подняла глаз. Ее руки, спрятанные в широких рукавах, судорожно сжали друг друга.

—Ваше Величество… – ее голос был тихим, мелодичным, но абсолютно ровным, лишенным дрожи. Голосом, отточенным годами тренировок.

—Оставь эти «величества» для придворных, – отрезал он, срывая с себя верхний, самый тяжелый слой одежды и швыряя его на ларец из черного дерева. Драгоценная парча грубо скользнула на пол. – Мы здесь одни. Можешь мысленно готовить доклад своему отцу и дяде: их пешка успешно водружена на нужную клетку доски. Игру можно продолжать.

Теперь она подняла на него глаза. И в этих огромных, подведенных черным глазах он не увидел ни страха, ни вызова, ни фальшивого смирения. Он увидел усталое, бездонное понимание. Почти что сочувствие. Это обожгло его, как раскаленное железо.

– Я не пешка, Ваше Величество, – произнесла она все тем же тихим, ровным голосом. – Я – приданое. Самое ценное в моем приданом – моя кровь. И она теперь ваша.

Откровенность, почти циничная в своей простоте, ошеломила его. Он замер, изучая ее. Это была игра, конечно. Утонченная, расчетливая игра на снижение его оборонительного пыла. Он в этом не сомневался.

– Прекрасно, – прошипел он, чувствуя, как гнев снова закипает в жилах. – Тогда избавься от этой шелухи и ложись. Чем быстрее мы исполним эту часть фарса, тем быстрее я смогу тебя не видеть.

Он резко отвернулся, подошел к столику с вином и налил себе полную серебряную чашу. Рисовое вино, крепкое и обжигающее, он выпил залпом, чувствуя, как тепло разливается по желудку, но не может растопить лед в груди.

За его спиной послышалось легкое, почти неслышное шуршание. Шелк терся о шелк, шептались тончайшие ткани. Он слушал, стиснув зубы, представляя, как один за другим спадают эти алые слои, обнажая то, что они купили и ему подарили. Звук был унизительным. Для них обоих.