Настасья Нагорнова – Тень алой птицы (страница 14)

«Запасной вариант». Словно дефектную фарфоровую вазу, которую выставили на видное место лишь потому, что идеальная разбилась. Эти знания не делали Ми Ён менее чужой. Она все еще была дочерью его злейшего врага. Но они окрашивали ее образ в иные, более сложные тона. Она была не добровольным орудием, не амбициозной интриганкой, рвущейся к власти. Она была разменной монетой. Такой же, как он сам. Возможно, даже более бесправной, потому что у нее не было даже короны, чтобы скрыть свою беспомощность.

Однажды, когда давление ожиданий и собственных мыслей стало невыносимым, Ли Джин в разгар дня, без свиты и предупреждения, направился в королевскую библиотеку «Чипхёнджон». Это было одно из немногих мест, где он мог дышать. Даже евнух Ким, презиравший «бумажную возню» и считавший знания опасными, не часто совал сюда свой длинный нос. Здесь, среди высоких стеллажей из черного дерева, пахло не интригами и страхом, а старым клеем, пылью веков и тихой, немой мудростью.

Он бродил между рядами, его пальцы скользили по гладким корешкам свитков и книг, переплетенных в синий и коричневый шелк. Он искал трактат по древним методам ирригации – предлог для возможного будущего спора с министром общественных работ, – но мысли упрямо возвращались к образу девушки с печальными глазами и тихо стучащими по колену пальцами.

И тогда он услышал шорох. Легкий, осторожный, явно не принадлежащий слуге-библиотекарю, чьи шаги были отмеренными и тяжелыми. Это был звук притаившегося движения, мягкого скольжения шелка по деревянному полу.

Ли Джин замер, слившись с тенью высокого стеллажа, заваленного хрониками династий эпохи Корё. Сердце его на мгновение заколотилось – старый, неистребимый инстинкт дичи, почуявшей охотника. Он медленно, бесшумно выглянул из-за угла.

И увидел ее.

Ким Ми Ён.

Она была одна. На ней было простое, домашнее платье из шелка цвета увядшей травы, без единого украшения, без сложной прически – волосы были собраны в низкий, небрежный узел, от которого на шею спадало несколько черных, шелковистых прядей. Руками она прижимала к груди небольшую книгу в потертой синей обложке – ту самую, что он видел у нее в саду. Она выглядела одновременно сосредоточенной и уязвимой, как студент, укравший у судьбы драгоценные мгновения для того, что действительно имеет значение.

Она не заметила его. Пройдя мимо его укрытия, она направилась к низкому столику у высокого арочного окна, единственному источнику естественного света в этот хмурый день. Серый, рассеянный свет лился сквозь бумажную оконную раму, окутывая ее силуэт серебристым ореолом. Она опустилась на пол, поджав под себя ноги, с естественной грацией, которой ее не учили придворные наставники. Положив книгу перед собой, она мгновение просто смотрела на обложку, проводя по ней кончиками пальцев – медленно, почти с нежностью, как бы смакуя обещание побега в иной мир. Затем ее плечи, обычно такие прямые и напряженные, слегка опустились, сдав под тяжестью невидимого груза.

Она открыла книгу, и тихо, в полный голос, но так, словно говорила с собой или с призраком давно умершего поэта, прочитала строку:

«Одинокий дикий гусь в ночи кричит,

Его тоска подобна моей…

Он ищет стаю в темноте,

А я… я ищу душу в этой пустоте».

Это был не Чхве Чхивон. Это было что-то другое, возможно, ее собственное, набросанное на полях. Ее голос, лишенный привычной придворной, притворно-сладкой модуляции, был низким, бархатным, проникновенным. В нем вибрировала неподдельная, глубокая грусть, та самая, что она так тщательно скрывала за маской покорности. Она читала не для аудитории, не для того, чтобы произвести впечатление. Она читала для себя. И в этом чтении не было ни капли той бесчувственной, идеальной куклы, которую она выставляла напоказ перед двором.

Ли Джин перестал дышать. Он чувствовал себя подглядывающим воришкой, крадущим что-то священное и личное. Он подсматривал за обнаженной душой. Разум кричал, что нужно уйти. Сейчас же. Пока она не увидела. Но ноги, казалось, вросли в пол. Он был прикован к месту этим зрелищем – зрелищем настоящей Ким Ми Ён, без масок и доспехов.

Она перевернула страницу, и из книги выпал тонкий листок бумаги – черновик, обрывок стихотворения или просто мысли, записанные наспех. Листок плавно, кружась, опустился на темное дерево пола. Ми Ён потянулась за ним, и в этот момент ее взгляд скользнул по полу и наткнулся на его ноги, видневшиеся из-за края стеллажа.

Она замерла. Медленно, будто боясь спугнуть опасную иллюзию, подняла голову.

Их взгляды встретились в полумраке библиотеки.

Ни ширм, ни свиты, ни церемониальных дистанций. Только она, сидящая на полу в луче серого света, и он, стоящий в тени, как призрак или соглядатай. На ее лице, обычно столь бесстрастном, промелькнула настоящая, животная паника. Паника загнанного зверька, пойманного на месте преступления – преступления быть собой. Она мгновенно опустила глаза, и ее тело согнулось в низком, почти касающемся лбом пола поклоне, от которого защемило сердце у Ли Джина.

– Простите, Ваше Величество! – ее голос сорвался на хриплый шепот, дрожащий от страха. – Я не знала… я не думала, что вы здесь… Я просто… мне нужно было…

Он нашел в себе силы сделать шаг вперед, выйти из тени. Подойдя, он наклонился и поднял с пола выпавший листок. Не глядя на каллиграфию, он протянул его ей.

– Встаньте, – сказал он. Его собственный голос прозвучал непривычно хрипло, пересохшим от долгого молчания и внутренней бури. – Пожалуйста.

Она выпрямилась, но глаза по-прежнему были опущены, принимая бумагу дрожащими, холодными пальцами. Он видел, как яростно пульсирует жилка на ее тонкой, бледной шее. Видел, как вздымается и опадает грудь под простым шелком платья.

– Что вы читаете? – спросил он, потому что нужно было сказать что-то, чтобы разорвать это невыносимое, напряженное молчание, висевшее между ними гуще библиотечной пыли.

– Это… ничего, Ваше Величество. Просто старые стихи, – она прижала книгу к груди, как щит, как последнее убежище. – Ничего важного.

– «Одинокий дикий гусь в ночи кричит…» – процитировал он тихо, почти шепотом. Слова звучали странно в его собственных устах. – Это не Чхве Чхивон. Чье?

Она вздрогнула, будто ее ударили током, и наконец посмотрела на него. В ее огромных, темных глазах, обычно таких сдержанных, читался настоящий шок. Шок от того, что он не только подслушал, но и запомнил. И различил.

– Вы… вы знаете поэзию, Ваше Величество? – вопрос вырвался у нее прежде, чем она успела его обдумать.

Уголок его губ дрогнул в чем-то, что могло бы стать горькой усмешкой.

– В этой библиотеке есть все, что нельзя найти в докладах министров или в головах придворных, – он сделал неопределенный жест рукой, обводя полки. – Иногда и королям нужно думать. Чтобы… чтобы хотя бы создавать видимость, что они на что-то способны.

Он не планировал этой откровенности, этой язвительности, направленной на самого себя. Она вырвалась сама, под давлением момента и странного чувства общности, возникшего в этой тишине. И он увидел, как ее лицо меняется. Не выражая согласия или несогласия, оно просто… смягчилось. Какая-то тень – не улыбка, а скорее глубокое, усталое понимание – легла в уголки ее глаз и губ.

– Видимость… – она повторила слово тихо, задумчиво. – Да. Это то, в чем мы здесь все стали мастера, Ваше Величество.

Она произнесла это просто, как констатацию факта. И тут же, осознав дерзость своих слов, снова ужаснулась, потупив взгляд. – Простите, я не имела в виду… я…

– Не извиняйтесь, – перебил он, и на этот раз в его голосе прозвучала не просто вежливость, а нечто вроде… признания. – Вы лишь сказали правду. А правда в этих стенах – редкая и опасная птица.

Он смотрел на нее, на эту хрупкую девушку, прижимавшую к себе книгу, как единственного союзника в мире, полном врагов. И тогда вопрос, который мучил его все эти дни, который он задавал себе по ночам, глядя в темный потолок, сорвался с его губ раньше, чем он успел обуздать его. Голос его был тихим, почти исповедальным:

– Вам тоже иногда снится… что вы не здесь? Что вы проснетесь, и все это – просто дурной сон? Что вы в своей комнате, слышите голос матери, запах цветущей сливы за окном…

Она замерла, словно превратилась в статую из фарфора. Даже дыхание ее, казалось, остановилось. Дождь за окном стучал в ставни, отсчитывая секунды, каждая из которых растягивалась в вечность. Потом она очень медленно, почти незаметно, кивнула, все еще не глядя на него.

– Да, – прошептала она, и это одно слово было наполнено такой всепоглощающей тоской, что у Ли Джина сердце сжалось в комок. – Каждую ночь. Иногда мне кажется, я даже слышу этот запах… сливы. И тогда я не хочу просыпаться.

В этом признании была обнажена вся ее душа. Тоска по дому, которого, возможно, уже не существовало. По жизни, которая была украдена. По-простому, неотъемлемому праву дышать, не оглядываясь через плечо, не взвешивая каждое слово.

Ли Джин почувствовал, как что-то огромное и тяжелое сдвигается у него внутри. Глыба ненависти, подозрения и гнева, которую он годами взращивал как защиту, дала глубокую, звучную трещину. Они стояли по разные стороны пропасти, вырытой их семьями, их положением, этим браком-ловушкой. Но в этой сырой, тихой библиотеке, в этом сером свете дождливого дня, он с болезненной ясностью увидел, что они оба стоят на одном и том же краю. Оба смотрят в одну и ту же бездну одиночества.