Настасья Нагорнова – Тайна хозяйки (страница 2)
Едва они вышли из машины, Рада, не глядя на него, бросила коротко:
–Здесь живет Иван Кузьмич. Все, что тебя интересует, спросишь у него. Все? Вроде все, я поехала.
И, не дожидаясь ответа, она прыгнула в салон, развернула «Жигуленок» и умчалась обратно в чащу, оставив Славу одного в звенящей тишине мертвой деревни.
Парень, подавив нарастающую тревогу, толкнул калитку. Она открылась беззвучно, на хорошо смазанных петлях. Дорожка к дому была забетонированная, ровная и серая, как взлетная полоса. По обеим сторонам росли яблони, груши, черемуха, увешанные плодами невероятных размеров и идеальной, почти муляжной формы. Соблазн был непреодолим. Новиков, не удержавшись, сорвал с ближайшей ветки крупное, румяное яблоко. Он уже поднес его ко рту, чувствуя соблазнительный аромат.
– А ну дай сюда! – прохрипел за его спиной старческий, пропитый голос.
Слава вздрогнул и обернулся. На крыльце стоял коренастый дед с густой, седой щетиной и цепкими, бледными глазами.
–Тебя что, мама не учила мыть фрукты перед тем как их есть? А я ведь их потравил. От вредителей. Вот бы ты сейчас яблочко слопал, а потом я виноват, что вот, мол, табличку не повесил «Потравлено». Ну что молчишь? Чаво пришел-то?
–Кхм… Вы Иван Кузьмич? – выдавил Слава, сжимая в потной ладони яблоко.
–Ну я, я.
–Один живете?
–Внучек, а тебе-то что? Чай, вымогатель какой?
–Нет, нет, что вы! – Слава засуетился. – Просто у вас тут так красиво и чисто, что я подумал…
–А ты, внучек, не думай. Ты заходи, заходи.
Иван Кузьмич развернулся и скрылся в темном проеме двери. Слава, после секундного колебания, последовал за ним.
Внутри дом оказался таким же стерильно-чистым. Пахло сушеными травами, печным теплом и воском. Дед усадил Славу за массивный дубовый стол, покрытый шрамами от времени, и поставил перед ним дымящуюся тарелку пельменей, а рядом – глиняную крынку со сметаной. Мол, кушай, внучек, поправляйся.
Пока Слава, действительно изголодавшийся, ел, дед достал из буфета графин с кристально-чистой жидкостью, звеняще поставил две стопки и плеснул по чуть-чуть в обе.
–Как звать-то тебя?
–Слава.
–Станислав, значит, ну вот и хорошо. Давай за знакомство, да под пельмешки, ух, как пойдет!
–Нет. Спасибо, я не пью.
–Да ты не подумай, не магазинная эта паленка. Сам гнал, на настоичках разных держал. Хороша самогоночка… Ой, хороша. – Иван Кузьмич опрокинул стопку залпом, с наслаждением крякнул и вытер губы рукавом. – Ну, как знаешь. А самогоночка и впрямь хороша.
Новиков не отказался от пищи, он был голоден как волк. А дед пил. Он методично осушил и свою стопку, и ту, что была налита Славе, а потом и весь графинчик, его щеки залил густой румянец, а глаза стали влажными и несфокусированными.
–Слава, а ну давай, в погреб полезай, еще одну бутылочку достанешь. Ой, хороша самогоночка, ой, хороша!
–Нет, Иван Кузьмич. Вам хватит на сегодня.
–Это ты, Станислав, молодец, правильно. Если бы не ты, я бы уже не остановился. – Дед тяжело вздохнул, его взгляд стал тоскливым. – Что ты все меня Иван Кузьмич, да Иван Кузьмич… Ты меня дедом Ваней называй, мне так лучше. Я ж всю жизнь один прожил. С самой войны. И детей у меня не было, не то что внуков. А уж о внуках я и мечтать не мог. Может, ты, Слава, останешься у меня жить? Мне руки сейчас сильные нужны, дрова колоть, я-то уже не в том возрасте, что раньше, а ты вроде парень крепкий. Вот только невесту ты здесь себе не найдешь.
В его голосе прозвучала такая бездонная, вековая тоска, что Славу передернуло.
–Дед Ваня, – осторожно начал он, быстро начеркивая что-то в книге на предпоследних страницах.
– А эта девушка, Рада…
Лицо старика исказилось мгновенной, животной гримасой страха и ненависти.
–Нет, Слава, ты что! Не разговаривай с ней, не подходи к ней, это дьявол, дьявол в юбке! Это не девушка! Из-за нее я не смог себе жену-то найти!
–А почему?
–А потому… – дед бессильно мотнул головой, его веки задрожали. Он не успел ничего сказать, как тяжело рухнул головой на стол и захрапел.
Новиков вздохнул, отнес его на кровать в соседней горнице, прибрал за собой со стола. На улицу уже опускался вечер. Небо полыхало дивным, кроваво-алым закатом, отчего тени от покосившихся изб становились длинными и зловещими. «Какая-то странная деревня, – думал Слава, глядя в окно. – Да и дорога к ней была странная. Дед нес какую-то чепуху про девушку… очень даже приличную. К себе зовет жить. Останусь? Что делать, может, он про часы что знает. А не знает – так помогу деду, хороший вроде человек. Да и деревня странная… что-то в ней есть. А что это за "что-то" – я обязательно узнаю».
Он зашел в дом, тщательно помыл сорванное яблоко под струей ледяной воды из колонки.
«Прям как в анекдоте, – мелькнула у него ироничная мысль. – "Внучек, ты поливал мои яблочки гадостью?" – "Нет". – "А я поливал!"»
Слава горько улыбнулся. Аппетит к яблоку напрочь пропал. Он положил его на чистый, выскобленный стол, где оно лежало теперь, как немой укор – идеальное, румяное и, возможно, смертельное.
– Боже, как я устал, – прошептал он, повалившись на жесткую лавку у печки.
Тело отзывалось глухой болью, веки налились свинцом. Потянувшись, он закрыл глаза и провалился в сон почти мгновенно, как в черную, бездонную воду.
Глава 3. Деревня, которой нет.
Утро в деревне началось не с пения птиц, а с густого, сладковатого смрада, вползшего в дом сквозь щели в оконных рамах. Он висел в воздухе – тяжелый, неподвижный, пахнущий прелыми цветами, старой штукатуркой и чем-то неуловимо лекарственным, как в доме у очень древней, доживающей свой век старухи. Слава, едва открыв глаза, почувствовал, как этот запах обволакивает горло, вызывая легкое подташнивание.
Он вышел на улицу, надеясь глотнуть свежего воздуха, но его не было. Деревня в утренних сумерках была мертва и пуста. Тот же частокол покосившихся изб с заколоченными окнами, та же гнетущая тишина. Ни дымка из труб, ни скрипа калиток. За все время своей прогулки по единственной пыльной улице, Слава не встретил ни одной живой души. Только вороны, с мрачным карканьем перелетавшие с одной прогнившей крыши на другую, нарушали это безмолвие.
Парень, чувствуя, как тиски одиночества сжимаются вокруг него все туже, свернул в лес, на ту самую тропу, что вела к дому Рады. Воздух здесь был чуть чище, и он жадно вдыхал его, пробираясь сквозь папоротники и хрустя под ногами сухими ветками.
Не пройдя и полусотни метров, чаща неожиданно расступилась, открыв вид на поляну. И на ней – тот самый особняк. Двухэтажный, с затейливой, но облупившейся лепниной и высокими, словно церковные, стрельчатыми окнами. Он стоял, погруженный в тень вековых елей, и в его облике было что-то надменное и печальное. А возле резного крыльца, поблескивая на утреннем солнце грязным блеском, стоял тот самый
«Жигуленок».
Из сада, окружавшего дом, доносилось тихое, мелодичное напевание. Слава подошел ближе, раздвинул ветки ракиты и увидел ее. Рада ходила по заросшим бурьяном дорожкам, ее пальцы скользили по пожухлым головкам пионов, и она пела что-то старинное, грустное, на незнакомом языке. Ее голос был чистым колокольчиком в этой давящей тишине.
– Привет, Рада! – окликнул он, выходя из укрытия.
Девушка обернулась. На ее лице не было ни удивления, ни радости. Лишь холодная, отстраненная вежливость.
–Ну, здравствуй, здравствуй.
–Что это ты тут пела? – спросил Слава, чувствуя себя неловко.
–Мне что, петь нельзя? – она подняла бровь, и в ее серых глазах вспыхнула насмешливая искорка.
–Я просто спросил. А это твое? – он кивнул в сторону особняка.
–Мое.
–Пригласишь?
–Нет. – ее голос стал стальным. – Что тебе вообще тут надо? Я не знаю, где твои дурацкие часы! Поезжай ты домой, к себе в Москву.
В ее словах была такая неприкрытая злость, что Слава отступил на шаг. Но тут же в нем закипело упрямство.
–Не поеду я домой. Понравился мне этот старик, как человек. Я решил – останусь у него. У меня родни нет, я детдомовский. Да и поговорить с ним вчера не получилось, напился он. Он уже старый, я ему по хозяйству помогу. Как хорошо совпало – у него внуков никогда не было, а у меня деда. Буду с ним, пока не помрет, а помрет – все равно не уеду. Останусь.
Он выпалил это почти вызывающе, глядя ей прямо в глаза. Рада смерила его долгим, пронизывающим взглядом.
–Как знаешь, Станислав! Как знаешь. – бросила она и, резко развернувшись, зашла в дом, сильно хлопнув тяжелой дубовой дверью. Этот удар прозвучал как приговор: «Проваливай, тебя здесь не ждут».
– Я напрашиваться не буду, – тихо сказал он в пустоту и, сжав кулаки, побрел обратно.
Но то, что он увидел, вернувшись в деревню, заставило его кровь застыть в жилах. Тишина и мертвенность исчезли, словно их и не было. Деревня кипела и пульсировала жизнью. Из труб вился дымок, на лавках возле калиток сидели старики и старухи, оживленно о чем-то беседуя. Двое детей с визгом гоняли по улице мяч. Воздух был наполнен привычными звуками
– стуком топора, скрипом ведра у колодца, блеянием козы где-то вдали.
Слава, остолбенев, медленно проходил по улице. Он машинально со всеми здоровался.
–С добрым утром!
–Здорово, Славик! – в ответ кричал ему седой как лунь старик с гармонью.
–Хлебнул утренней росы? – подмигнула ему полная женщина в цветастом платке.