Настасья Нагорнова – Тайна хозяйки (страница 3)
С ним здоровались тепло, по-соседски, как будто знали его по меньшей мере пару лет. И тут Слава вспомнил: когда он утром проснулся, деда дома уже не
было. На столе стоял завтрак – кружка молока и ломоть хлеба с салом, но самого Ивана Кузьмича не было видно.
Сердце его учащенно забилось. Он подошел к тому самому седому старику с гармонью.
–Здравствуйте.
–Здорова, Славик! – старик лукаво подмигнул.
«Откуда он знает, как меня зовут?» – пронеслось в голове у Славы.
–А вы не видели Ивана Кузьмича? – вслух спросил
он.
Лицо старика мгновенно стало серьезным.
–Да ты что, парень? Он же как месяц назад помер.
Отпели, похоронили, на погосте крест поставили.
Мир вокруг Славы поплыл. «Как месяц? Вчера вечером болтали. Как месяц? Только вчера звал жить к себе. Как месяц… Как?» Он хотел еще что-то спросить, переспросить, но, моргнув, обнаружил, что старика на лавке уже нет. Будто его и не было. Слава, с нарастающей паникой, повернулся и побежал к дому деда.
Он влетел в сени, а оттуда – в горницу. И обомлел. За столом, у печи, спиной к нему стоял Иван Кузьмич. Он что-то помешивал в чугунке и напевал. Родной, улыбающийся, живой.
«Может, ошибся старик? Мало ли Иванов Кузьмичей в деревне?»
– Ну, дед, и деревня у вас!!! Черт ногу сломит, – выдохнул Слава, прислонившись к косяку. – Сейчас один старик сказал, что ты месяц назад как помер!
Дед резко обернулся. Его лицо вытянулось от испуга.
–Какой старик? Какой старик? – он подбежал к окну, отдернул занавеску. На улице снова была мертвенная, утренняя тишина. Ни души. – Славка, да ты
что? Я уже давно один во всей деревне живу. Да это та дьяволица! Это ее проделки!
– Постой, дед, как один?! Да я вот только что!
Здоровались, и имя мое знали. Будто давно здесь живу.
–Ходил все-таки? – голос деда стал тихим и трагичным. – Ну, скажи, ходил?
–Куда?
–Ну, к этой… дьяволице?
–Ходил, – сдавленно признался Слава.
Иван Кузьмич сокрушенно покачал головой, его глаза наполнились неподдельным страхом.
–Ведьма она, Славка! Ведьма. Ее рук это дело, ее. Брось ты к ней ходить. Дай помереть мне спокойно, а там и сам уезжай, уезжай отсюда.
– Ну, как же, дед? Сам вчера звал жить с собой, а сейчас – уезжай. Не поеду! Я разберусь с вашей деревней.
На лице старика появилось странное выражение – смесь облегчения и безысходной грусти.
–Славка, спасибо тебе! Вот теперь мне хорошо, спокойно. А ты иди, руки-то помой, чай, сейчас обедать будем.
Новиков послушно пошел умываться. Когда он вернулся, стол ломился от еды. Дымящиеся тарелки наваристого борща, отварная картошка в мундире, селедка, посыпанная кольцами лука, свежие помидоры и огурцы, душистый хлеб, яблоки, груши и даже горячая, только что из печи, выпечка – ватрушки с творогом.
– Ну, дед, балуешь ты меня! – Слава сел за стол, пораженный таким пиром.
–Мне для внучка ничего не жалко. Может, слазишь в погреб? Кисленького огурчика принесешь?
– Э-э, дед, подожди, – Слава остановил его. – У меня к тебе вопросы есть. Ты не знаешь, где можно найти эти часы? – он принес книгу и развернул ее на нужной странице.
Дед внимательно, долго смотрел на рисунок, вглядываясь в каждую линию.
–Нет, не видел. Хотя, погодь, погодь, дай еще взгляну. – Он снова склонился над книгой, затем с сожалением вздохнул. – Нет, не видел. Никогда.
– Вчера ты говорил, что эта девушка, Рада, помешала тебе жениться. Каким образом?
–Извини, внучек, не помню, чтобы я такое говорил,
– старик потупился, его пальцы нервно забарабанили по столу.
–Ну, ладно. А чем она тебе не угодила? Почему ты ее так называешь?
Лицо Ивана Кузьмича исказилось гримасой ужаса.
–Извини, Славик, не могу сказать. Жить хочу, а скажу – умру. А она тогда и тебя изморит. Ты мне лучше в погреб слазь, все равно больше ничего не скажу. Да и нечего говорить-то.
Слава понял, что выжать из него правду сейчас невозможно. Он встал.
–Ладно. Держи свою бутылку, – он протянул деду бутыль с самогоном, которую взял в сенях. – Да только всё не пей, а то некому мне будет по хозяйству помогать.
–А как это ты? В погребе же? – удивился дед.
–Я еще с утра знал, что ты бутылку попросишь, вот и слазил, пока тебя не было. – Слава горько усмехнулся.
– Дед Ваня, может, все-таки передумаешь, а?
–Нет, Слав. Я уже старый. Хочу себя быстрей в могилу загнать. Да вот и дом тебе неплохой останется, да только зачем он тебе в этой-то глуши.
– Ладно. Только не говори такого больше. Ты пей, а потом спать ложись, и вечером меня не жди. Я пойду дрова колоть.
–Спасибо, Славик. А я… это последняя. Все, больше не буду, обещаю.
–Ну, все, я пошел.
Глава 4. Вечерняя встреча.
Последний удар топора отозвался в костяшках пальцев онемением, и очередная чурка с сухим треском разлетелась на две идеальные половинки. Слава выпрямился, смахнул со лба соленые капли пота, смешанные с пылью, и глубоко вдохнул. Воздух, напоенный запахом свежеколотой сосны и вечерней прохлады, наконец перебил тот сладковатый, тленный смрад, что висел над деревней. Внутри все утихло; буря отступила, сменившись усталым, выстраданным спокойствием.
Он прислонил топор к поленнице и, тяжело дыша, опустился на скрипучее бревно. В голове, освобожденной от физического напряжения, снова зазвучали навязчивые мысли, как эхо в пустой пещере.
«Говорили мне, предупреждали старики из музея:
«Новиков, не лезь. Эта история – болото. Засосет». А я, упрямый дурак, влез. И ведь уже успел пожалеть… а теперь и рад, что не послушался. Пожалеть-то успел, зато семью новую нашел. Пусть и маленькая – один дед, зато какая душа! Настоящая, не поддельная. И Рада… какая же из нее ведьма? Глаза, правда, колдовские, бездонные, но в них скорее грусть, чем зло. И чертовски красивая. И мне… она определенно нравится. Противно признаваться самому себе, но нравится».
Он с тоской посмотрел на аккуратный, выметенный двор, на идеально прямые грядки. «А дед… Дед, я тебе удивляюсь. Везде чистота, порядок, пахнет хлебом и сушеными травами, а сам – в запой. Прячется. От чего? От себя? От прошлого? Все здесь странное: и дед, и девушка, и эта дорога-призрак, и сама деревня, то
мертвая, то живая. И я сам становлюсь таким же странным, затерявшимся в этом лабиринте из бревен и тишины».
Мысль о Раде снова вспыхнула, настойчивая и жгучая. «Надо еще раз сходить к ней. Обязательно. Что бы дед ни говорил, чтобы ни шептала мне логика. Она – ключ. Я это чувствую. Но как подступиться? Она же меня на порог не пустит… Нужен предлог. Ситуация. Дождь, например. Ливень, гроза, град… чтобы она, скажем, спряталась под моим плащом? Смешно. Или… влюбить ее в себя? Я ведь, похоже, единственный молодой парень в этой деревне-призраке. Хотя… в ней что-то не так. Она знает про часы. Я чую кожей – знает. И боится чего-то. Или кого-то».
Темнело стремительно. Сумерки сгущались, наползая из леса сизыми, холодными тенями. Слава, с наслаждением чувствуя приятную усталость в натруженных мышцах, зашел в дом. В горнице, за столом, под лампой с абажуром из цветного стекла, сидел Иван Кузьмич. Голова его лежала на скрещенных руках, из полуоткрытого рта вырывался ровный, тяжелый храп. Рядом с локтем стояла пустая стеклянная бутылка, а чуть в стороне – одна полная стопка, налитая аккуратно, будто ждала гостя. Слава подошел, поднял ее. Резкий, сивушный запах ударил в нос, заставив сморщиться.
– Гадость редкая, – прошептал он с отвращением.
– Как он только это пьет?
Он вылил жидкость в раковину с таким видом, будто травил ядовитого змея. Звук плескающейся влаги показался ему на удивление громким в вечерней тишине. Потом его взгляд упал на тяжелую, окованную железом дверь в погреб. Решение созрело мгновенно. Он
распахнул ее, щелкнул выключателем, и вниз, в темноту, упал желтый свет лампочки. Спустившись по скрипучим, истертым ступеням, он очутился в прохладном, земляном подвале. Воздух здесь пах влажной глиной, квашеными овощами и… все тем же крепким, самогонным перегаром. В углу, на полке, стояла та самая десятилитровая стеклянная бутыль, наполненная мутной, желтоватой жидкостью. Слава с усилием поднял ее, ощутив тяжесть греха и отчаяния, которое она в себе таила.
С трудом выволок он бутыль во двор, поставил на землю и, не раздумывая больше, опрокинул. Поток вонючей жидкости с шипением разлился по сухой, растрескавшейся земле, впитываясь в нее темным, маслянистым пятном.
– Все, – громко сказал Слава, обращаясь к пустоте.