Настасья Карн – Тем, кто держит Меркурий (страница 6)

– Так отвлекись от самобичевания и ответь мне хоть что-нибудь.

В перечне правил матери нет ни единого пункта на такой случай. Потому что я не должна в них попадать. Попадать, барахтаться и теряться от раздражения. За окном пять фонарей, один моргает. Будто сам Бог играет с выключателем. Люди, с которыми пересекаюсь, обычно хорошо воспитаны и не выводят из себя. Но этому человеку я позвонила сама.

– Я передумала. Остановите машину.

Голос как нож. Хочу звучать уверенно. Водитель делает вид, что не слышит. Игра в невидимку.

– Договор он заключал со мной, – спокойно подмечает Марк.

У меня нет никакого внутреннего равновесия.

– Скажи ему остановить машину.

– Нет.

– Я повторяю: скажи ему остановить эту чертову машину.

– Нет.

Считаю от ста до единицы. Бросаю это дело на восьмидесяти семи. Они переводили стрелки на меня, а я молчала, потому что сама вскрывала одну из лягушек столовым ножом. От такого на мягком масле остаются линии. Масло в отдельной пиале. На хлеб не больше, чем поглотит твой рот. Хотя, лучше оторвать от хлеба небольшой кусочек. Мне нравился Дерек Томпсон, а Дереку Томпсону нравились девчонки, которые ничего не боялись. К примеру, безмозглая дура Лили Пирс.

Я мало знаю о дружбе, но много о ненависти. Ему нравились бесстрашные, а я до сих пор боюсь темноты. Смотрю на свет и впитываю его. Перед глазами пляшут двоеточия и кавычки. Я бы хотела вернуться назад и порезать Дереку Томпсону лицо столовым ножом, который на мягком масле оставляет линии. Того камня оказалось мало, но мы еще в самом начале и не знаем, как вода обтачивает гальку.

Я хочу ударить Марка Реймондса ладонью по щеке.

Я этого не сделаю. Отворачиваюсь, чтобы он меня не видел.

– Никто не заставлял тебя отвечать на звонок, и я тебе ничем не обязана. То, что мы едем в этой машине – случайность. Твой человек дал мне визитку, я набрала. Это ничего не значит. Как позвонить и заказать пиццу. Только сейчас я заказываю человека, чтобы развеяться. И это точно не дает тебе права насмехаться надо мной.

Марк не говорит ни слова, автомобиль тормозит.

– Выходи.

– Отлично. Всего хорошего.

Аффект в уголовном праве – это особое эмоциональное состояние человека, характеризующееся чрезвычайно сильным кратковременным возбуждением и вспышкой таких эмоций, как страх, гнев, ярость и отчаяние. Состояние аффекта смягчает обстоятельства. Только меня никто не судит.

Выхожу из машины, под ногами хрустит голубое стекло. Теряю равновесие от неожиданности и случайно громко захлопываю дверь. Отлично, теперь Марк точно думает, что я психичка. Отхожу от машины и слышу:

– Ты далеко собралась? Мы приехали.

Оборачиваюсь на порыв ветра: Марк стоит среди плохо освещенной улицы. Фонарь продолжает моргать. Волосы бьют по лицу, и я ничего не могу с этим сделать. Но моргает теперь совсем другой фонарь. Трудно дышать от странного запаха прелого сена повсюду. За его спиной, шагах в двадцати, спит бездомный на тротуаре. А день и вправду выдался не очень. Интересно, скорая доехала до пункта назначения?

– Ну, так что, будешь жалеть себя или выпьем? – кричит он через всю улицу.

Вот бы рассказать Марку, как сильно я ненавижу Дерека Томпсона. Ты ради него переступаешь через себя, а он выбирает безмозглую дуру Лили Пирс. Я к мужчинам предосудительна.

Дома меня ждут три мусорных пакета с бутылками из-под вина и окровавленными салфетками – мама все-таки успела порезаться. Прислуга отозвана, гостиная – как вывернутый наизнанку труп. А отец – белый в трех метрах под землей. Планета круглая, а черепах со слоном придумали только для того, чтобы хоть что-то захватывало дух.

Подхожу к Марку и смягчаюсь:

– Ладно.

Дверь разъедает коррозия – мы в нее заходим. Здесь воздух влажный, будто уплотнившийся. Считаю ступеньки вниз. Ладонь одергиваю от перил, только прикоснувшись. Что-то липкое и наверняка вонючее отпечаталось на пальцах. Вздрагиваю, когда Марк берет меня под локоть и помогает спуститься.

– Шпилек пониже не нашлось?

– Я шла в приличное заведение.

Еще одна дверь, над ней вывеска: «Зеленый шмель».

– Какая разница, если оказалась здесь, – говорит Марк.

Дешевая неоновая лента, нелепые завитки. Надпись цвета горчицы или мочи. Захожу и чувствую, как погружаюсь в затхлость. Редко вижу жизнь с такой стороны. Оно для меня как миф или рассказ о чем-то далеком. Запах спирта вперемешку с потом. Чувство дежавю. Не знаю, это ли чувствует женщина, в потугах производя на свет ребенка. Где угодно, но не здесь. Стены болезненны и тоже плачут: кто-то затопил подвальное помещение сверху. Трубы прорвало или осадки подвели. Имею в виду, совершили осаду.

– Как жизнь, Дарвин? – Марк как дома, ничего здесь ему не претит.

Мужчина за барной стойкой считает купюры, кивает ему.

– Час назад подрались двое, только недавно на скорой забрали, – отвечает бармен.

– Сегодня как-то тихо.

Голос у незнакомца как из старых видеокассет, а руки принадлежат человеку, который занимается тяжелым трудом. Мозоли на больших и указательных пальцах, грубые и побелевшие. Хочется постучать по ним ногтем. Раздастся тихий глухой звук. Над ним бутылки с алкоголем, все без этикеток. Меню написано от руки в единственном экземпляре. На этом ватмане капли жира и разноцветные кляксы. Не знаю, как еще сжаться, чтобы уменьшить площадь соприкосновения себя с этим местом. Шепчу Марку:

– Куда ты меня привез?

– Как ты и просила – место, где только алкоголь и отбросы общества, – отвечает он, уже, видимо, присоединяя меня к одной из них. – Дарвин, будь добр, один «Гастарбайтер» и… Джанин, что тебе взять? Воду с лимоном? Антисептик? Ватку с нашатырем?

Мама говорила: суть не в том, где ты находишься, а в том, кем ты являешься. Подхожу к стойке, владею ситуацией. Рукав касается чего-то вязкого, и я резко одергиваю руку. Бармен разглядывает меня, как экзотическое животное.

– Пожалуйста, мерло. Желательно Франция или Испания, не меньше пяти лет выдержки.

– Мисс, у нас нет вина, – тут из него вырывается нечто между тяжелым выдохом и тихим ужасом. – Не ходовой товар. С одной бутылки не нализаться.

– Нализаться?

– Напиться. Или как это у вас называется.

Что-то меняется. Не знаю, внутри или снаружи. Как будто температура воздуха резко повышается.

– И еще один «Гастарбайтер», пожалуйста, – добавляет Марк.

Джанин, скажи, это ты сделала? Или они тебя подставили? Прижимаю руки к себе и отступаю на два шага назад. Что я делаю? Зачем? Мне нужно знать правду, чтобы защитить тебя. Надела кофту пятилетней давности, потому что мама заляпала мою одежду кровью. Горловина водолазки – рукав для шеи.

– Что это? Какой-то коктейль? – наверное, папа хотел бы, чтобы я о себе заботилась.

– Тебе лучше не знать.

Маму забрали куда-то, где она никогда не должна была оказаться, и человеком, которого я никогда не должна была увидеть в ней. Я никогда бы по собственной воле не тронула ни одну лягушку, папа. Хочешь, поклянусь? Все двери закрыты, но здесь ветрено. Штормовое предупреждение.

– Как я могу не знать, что буду пить?

– Просто доверься мне, – Марк несет стаканы за дальний столик.

Кто это сделал? Скажи мне кто, и я тебя защищу. Интересно, если клясться, что говоришь правду, но при этом лгать – что будет? Это Лили Пирс. Я уже сказала ей, что это Лили Пирс. Она меня ненавидит. Она заставила Эмму прийти туда. Она заставляла меня сидеть в чулане, а Эмма подкидывала заплесневевшие бисквиты в одежду.

– Довериться человеку, который отказался выпускать меня из машины?

А Дерек Томпсон к этому причастен?

– Да, человеку, которому ты позвонила.

Садимся. Дерек Томпсон причастен к разделыванию животных за главным зданием частного пансиона не больше, чем причастна я. И, я уверена, что, если клясться правдой, а говорить ложь – однажды поплатишься. Джанин, ты говоришь правду? Я говорю правду. Судьба – не карма. Плохие вещи случаются, и ты ничего не можешь с этим сделать. Хочу вернуться и не защитить Дерека Томпсона. Кажется, это за ту лягушку. Хочу не быть причастной ни к карме, ни к судьбе. Или к человеку, который никогда не просил его спасать. Вы слышите меня? Я ненавижу Дерека Томпсона, который таскал камни за главное здание пансионата. Ненавижу, как теплилась к нему. Ненавижу, что он единственный молчал, когда они обзывали меня. Как вместе со мной руками стирал эти дурно пахнущие вещи. Как признавался: если хочешь быть с ними, должен разделять их увлечения. Как потом раскаивался, что ему до жути стыдно.

Дерека Томпсона забрали из пансиона на следующий день после того, как все стало известно. Следом за ним – Лили Пирс. В комнате я осталась одна. Больше туда никого не подселяли до самого выпуска. Чулан пустовал, шкаф – полупустой. А я никогда не выключала ночник после отбоя и невольно замечала, как начинала считать от ста до единицы. И обратно.

Почему они тебя ненавидят, Джанин? Не знаю. Может, потому что я – это я.

Пьем в давящей тишине, Марк курит. Спрашиваю:

– Откуда ты знаешь это место?

– Дарвин – мой давний знакомый.

– Необычное имя.

– Это не имя. Бар основали трое – Эмиль, Кэвин и Мэйсон. Эмиль загнулся от рака кишечника, Кэвина посадили за крупную взятку. Остался Мэйсон. Он всем, кому не лень, рассказывал эту историю, и его прозвали Дарвином. Естественный отбор и все такое.