Настасья Карн – Тем, кто держит Меркурий (страница 8)

00:41 – «ДЖАНИН».

00:41 – «Ответь мне прмо сейчс не хочу здесь».

Я ненавижу свое имя. И пять пропущенных звонков от доктора Дэвидсона – на последний из которых я не ответила пять минут назад. Вижу, как говорю Марку, что выйду на улицу позвонить. Меню, стены, неон – все горчит. Все внутри и снаружи одновременно. Есть тело, а есть дух, и периодически этот дух воспаряет над материальным, чтобы меньше чувствовать.

Алло, доктор Дэвидсон? Это Джанин Палмер. Бездомный куда-то исчез с тротуара. Голубое стекло все еще на асфальте. Быть нельзя уйти. У вашей матери случился нервный срыв. Вы говорили, она пила? Да, я нашла несколько пустых бутылок в ящиках на кухне. А у меня тоже гены паршивые? Сейчас она спит. Мы обработали ее руки, поставили капельницу. Пожалуйста, не беспокойтесь. Она здесь задержится. Вам нужно приехать в течение недели, чтобы подписать документы. Я приеду. Или можем выслать по электронной почте. Вышлите по почте. И… Джанин? Я. Ненавижу свое имя. Вы в порядке? Я в порядке.

Гудки в трубке, когда собеседник заканчивает звонок – дельный способ экранизировать троеточие. Как три шага на каблуках, передышка у стены и заново.

Кто-нибудь когда-нибудь проверял, говорит ли с нами мир азбукой Морзе? Фонарь мигает, и черт его знает – просит он о помощи или глумится. Легкий звук, что он издает, отстает на пару миллисекунд. Все потому, что вселенная разлетелась миллиарды лет назад, и звездная пыль сотворила галактики, планеты, шимпанзе – и три маргариты по цене двух в том ресторане, где мама всегда встречалась с подругой.

Об этом нельзя думать, если твоя конечная цель – понять, как именно. Оно – болезнь, хронически прогрессирующая. Стремиться знать и ненавидеть, когда открывается истина. Почему ты так со мной? Из-за чего ты так со мной? Теперь знаю. Кажется, нам оттого не дается тайна сотворения вселенной, что всепоглощающее знание рождает отчаяния. Там кто-то сверху мешает карты, искренне желает нам счастья. У него все под контролем. Он дает нам шанс не знать, о чем шепчет фонарь азбукой Морзе. И как так вышло, что Меркурий именно на том расстоянии от Солнца, чтобы его не притянуло и не оттолкнуло гравитацией? Выбираю не знать и называть это случайностью.

Мама подарила мне знание. У нее ничего не было под контролем. Она бы рассказала мне, о чем шепчет фонарь, если бы знала. Но она не знала. Она понятия не имела, что боль не уменьшается, когда делишься ею, а копируется в том же объеме.

Чувствую, как все рассыпается. Земля круглая, и я ничего не могу с этим сделать. Вселенная взорвалась, ради того, чтобы сейчас я стояла здесь, а в переулке кто-то блевал. Хочу, чтобы вы слышали, как шумит фонарь. Видели, что его свет доходит до меня быстрее звука. Хочу, чтобы вы знали, о чем он пытается сказать, и идентифицировали себя тем, кто держит Меркурий на идеальном расстоянии от Солнца. Потому что, читая это, вы – сверху. Мне можно сказать о вас «надо мной». Говорю: вы надо мной. Я страшно благодарна, что вы держите в тайне момент сотворения вселенной и искренне желаете счастья. Пожалуйста, молчите дальше. Умоляю, не копируйте боль и не позволяйте ей множиться в сердцах других. Если знаете, что завтра мир схлопнется – молчите и дарите еще один счастливый день неведения. Я прошу вас, потому что ее никто не успел попросить.

Сникаю. Стена холодная и твердая, когда прижимаюсь к ней лопатками. Хочу отпечататься. Читать – в значении «увековечиться». Ступенек двадцать пять, но только двадцать из них протоптаны. Странно. За мной увязываются двое и преграждают дверь. Все в желтом цвете гепатита Б.

– И что такая прекрасная дама забыла в этом ужасном месте?

Им под тридцать. Сохранились плохо. Дверь перекрыта.

– Пожалуйста, отойдите. Меня ждут.

– Эрик, тебе не кажется, что она в полном напряге? – спрашивает один.

– Да, она в полном напряге, – отвечает второй и делает шаг вперед.

Отступаю по инерции, снова упираюсь в холодную стену.

– Лучик, кто тебе продает?

– Я не понимаю, о чем вы.

– Дуру из себя не строй, здесь просто так не ходят.

Вот бы закричать. Вот бы меня не парализовало от ужаса. Вот бы второй не прижимал мою спину к холодной стене. И еще двадцать шесть желаний, которые я никогда не загадывала, задувая свечи на день рождения.

Они говорят о наркотиках.

– Нет, правда никто не продает, – язык заплетается. – Я хотела купить впервые. День паршивый. Продадите? Только сумка не с собой. Внутри. В сумке деньги. Скажите цену – я схожу за сумкой и заплачу.

Эрик смотрит на второго, безымянного, и они смеются. Если описывать более достоверно – ржут, как кони.

– Дорогая, тебе не нужна сумочка, когда ты такая красивая.

– Тогда я не буду покупать.

Его рука с маленьким целлофановым пакетиком лезет в карман моих брюк и оставляет его там. Пальцы нарочито давят на бедро.

– Как же так? Ты ведь уже купила.

От напряжения ломит шею, слова застревают. Его рука больше не касается кармана. Я молюсь, чтобы этого больше никогда не повторилось. Я уверена, если клясться правдой, а говорить ложь – однажды поплатишься.

Знаете моменты, в которых хочется остаться? Этот – один из них. Чтобы не открылось, что грядет. Просто остановиться и повторять бесконечно. Обычно такие моменты приятные. Их рождает покой, заполняющий изнутри. И если суждено остановиться здесь, то не буду думать о грязи, которая породила его. У меня коллекция таких мгновений. У меня всегда есть куда вернуться.

Поле. Все еще поле, но начинаются деревья. Мы возвращаемся домой из пансиона. Эта дорога всегда пуста. По левую руку Ла-Манш. Щуришься, глядя на него при свете солнца. Даже закатного. Повсюду красный цвет тепла. Папа ярко-розовый, когда смотрю на него. Его лицо – четкий отпечаток внутри меня. Мы едем молча: все, что можно было обсудить, уже обсудили. На весь салон музыка. Он поет. Он ужасно поет, но очень честно. Про наземное управление, белковые таблетки и начало обратного отсчета. Спрашиваю в шутку, правда ли он был космонавтом до моего рождения. Всегда так делаю, когда сказать нечего. Он отвечает: конечно. Потом добавляет, что не ушел в отставку, а просто взял перерыв, чтобы помогать стране. Вот пройдет время, и он снова полетит в космос. У него там много дел, его ждут с нетерпением. Ни с кем не успел попрощаться. Говорит, что к его возвращению испекут огромный чизкейк. Я возражаю: в космосе невозможно испечь чизкейк, там печки нет. Он улыбается: я не могу знать, ведь ни разу там не была. Наземное управление продолжает вызывать майора Тома. Нас двое, и мы счастливы. Не знаю, могу ли говорить за него, но предполагаю.

А еще я теперь точно знаю, где он. Бесстыдник поедает чизкейк на межкосмической станции и даже не думает делиться. Еще там есть печь и много-много людей, которые ждали его с нетерпением. Там всегда красный цвет тепла, а Ла-Манш искрится. Пусть будет так.

Вы, которые надо мной – молчите, если я не права.

– Чем будем расплачиваться?

По щеке катится слеза. Там, где она только что была, холодно. Начинаю мотать головой.

—Что такое? Что? – глумится Эрик. – Ты уже забрала товар, так не годится.

Может, это за лягушку. Или за то, что по моей вине Дерека Томпсона увезли из пансиона. Причин может быть много. Или без причин – просто так. Потому что звездная пыль разлетелась по вселенной.

Дверь открывается, из нее выходит Марк. В каком-то тихом ужасе он смотрит на меня, потом на них. Сейчас кайял действительно потек. Рука второго перестает прижимать меня к стене, которая больше не холодная. Эрик говорит Марку пройти мимо, на что он молча достает из-за пояса пистолет и снимает с предохранителя. Дуло овальное, когда направлено не на тебя.

– Вон отсюда, – говорит Марк.

Двое поднимают руки, якобы не при делах. Их губы выпячиваются вперед.

– Как скажешь, – говорит Эрик. – Только свое заберем и свалим.

Безымянный сует руку в мой карман, и я слышу то, что слышал папа – выстрел.

#4 МЕРКУРИЙ

Просыпаюсь. Вокруг динь-дон: мне звонят.

– Алло, мисс Палмер? Предупреждаю, что через час встреча по оглашению завещания вашего отца.

Соглашаюсь.

– Спасибо, что позвонил, Джерри.

Надо мной балдахин, и картина сообщает о рождении Венеры. Тело не со мной, а где-то. Встаю и запинаюсь о пустую бутылку виски, литровую. Рядом с ней пробковая доска из бара. Беги, пока можешь. Уйти нельзя остаться.

Происходящее описывает формула: извлечь корень из нуля. В принципе, ноль. Но можно расширить множество действительных чисел, добавив еще одно число, квадрат которого равен нулю, но само оно не ноль. Это приведет к дуальным числам – таким расширенным полям действительных чисел, всякое размышление о которых приводит к мыслям об основных положениях экзистенциализма. Это я к тому, что между чересчур пьяным человеком и расширенными полями действительных чисел намного больше общего, чем кажется. Лучше не притрагиваться, если не знаешь, как правильно. Что-то вчера произошло. Непохожее на меня.

Одеваюсь и вспоминаю, как однажды в университете проводили конкурс на лучший стартап. Для всех факультетов. Потом выбирали лучшую идею и предоставляли инвестора, который финансировал проект. Хорошее дело. Приз забрал парень с факультета медицины, придумал что-то вроде устройства для экстренной самопомощи. От чего – не помню. Помню, что гуманитарии в том конкурсе не участвовали. Предложить было нечего, но я в шутку придумала и никому не рассказывала следующее.