Настасья Карн – Тем, кто держит Меркурий (страница 5)

«Мисс Палмер?» – Сворачиваю вправо.

«Мисс Палмер?» – Сворачиваю влево.

«Приносим свои соболезнования».

Мы же не знаем, от чего вы так бежите. Нам ведь так жаль. Нам так жаль, что вам даже пойти некуда, чтобы сбежать от нас. А вы знаете, как забивают коров? Я принимаю ваши соболезнования. Перед убоем их привязывают головой к столбу, а потом наносят оглушающий удар кувалдой по лбу. Джанин? В принципе, сойдет и топор.

Марк опоздал на пять минут. Врезалась в него, когда вылетела из бара. Там каждый третий знал моего отца. Здесь, напротив, припаркована «Бентли». Мы на Ноттинг-Хилл. Какая же я дура.

– Впредь буду знать, как остро ты реагируешь на опоздания.

Отвечаю резко:

– Мы сюда не пойдем.

– Что, дали бокал со сколом?

Как я об этом мечтала. Чтобы мою боль обесценили и усмехнулись. Чтобы настал момент, лишь короткий момент, когда обо всем забуду. Говорю:

– Нет. Мне нужен другой бар. Какой-нибудь на отшибе города. Без горячих полотенец в уборной и консультирующих сомелье. С ужасным контингентом.

– Насколько ужасным?

– Чтобы никто меня не узнал.

Он смотрит на меня как на полоумную и вдруг вспоминает:

– Точно, соболезнования.

А ветра почти нет. Только пустая улица сквозит. Туда-сюда, туда-сюда. Фонарями, огнями, отсутствующими лицами, и мне кажется: оно меня прогнет. Оно меня уже сгибает – цветочек из оригами. Согните лист формата А4 пополам, затем отогните уголки, как если бы вы делали самолетик. Но вы не делаете самолетик. Ваши руки выросли не из того места – ну, что уж поделать?

– Есть одно место, но тебе не понравится, – говорит Марк.

– Отлично, я заказываю такси.

– Садись в машину.

Он идет в сторону «Бентли», которую я приписала одному из выразивших соболезнования.

– Ты же ехал в бар.

– У меня водитель.

– У тебя водитель?

– Да, но только в экстренных случаях, – говорит он как нечто само собой разумеющееся.

– А у тебя нет водителя?

Я – экстренный случай? Может ли убийство моего отца быть связано с тем, чем занималась мама? Хотя какая разница, если хорошие девочки отвечают на вопросы, а не задают их.

– Деньги меня испортили, но другим образом.

Если очень долго смотреть на яркий свет, его можно увидеть, даже закрыв глаза. Минуту или две. Зависит не от желания, а от того, насколько он слепит. Два фонаря якорем тянут на четырнадцать лет назад.

Сижу в чулане в полной темноте. Перед глазами пляшут блики – остаточный след двух ночников в нашей комнате. «Джанин, тебе нужно досчитать от ста до единицы и потом обратно, только после этого ты сможешь выйти. Вот такое тебе задание». Но почему у Эммы было задание съесть всю плитку шоколада, а меня запирают в чулане? «Потому что ты особенная, Джанин. Сиди и считай». Я не хочу сидеть в чулане, Лили, я темноты боюсь. «Те, кто с нами дружат, темноты не боятся». И дверь захлопывается.

Девяносто девять. Девяносто восемь. Чем дольше я здесь, тем ярче воображение рисует то, что скрывается за спиной. Лили Пирс дружит со мной, потому что я помогаю ей писать эссе по литературе, но иногда она забывает об этом и велит мне сидеть в чулане. Восемьдесят шесть. Восемьдесят пять. Это часть игры. Нас трое, и мы еще дети. Завтрак в пансионе в половину седьмого утра, первым уроком математика. Такая игра, где выбираешь вопрос или задание. Лили всегда ждет, когда я выберу задание.

«Тебе нужно языком слизать крошки от печенья под кроватью».

«Тебе нужно взять вот такой клок волос и отрезать пять сантиметров».

«Тебе нужно переписать весь конспект заново от руки».

Пятьдесят шесть. Пятьдесят пять. Дружить с Лили Пирс весело, пока мы не играем. Но есть еще другая. Ее сестра Эмма таскает мои бисквиты за завтраком, прячет, а потом я нахожу их заплесневелыми в разных местах: под простыней, в маленьком кармашке сумки, в одежде. Страшнее, когда в одежде. До стирки много времени, а от меня пахнет. Тридцать девять. Тридцать восемь. Кроме Лили и Эммы общаться не с кем. Остальные ребята меня сторонятся. Наверное, потому, что я не умею веселиться и смешно шутить. Зато я умею выполнять просьбы, следовать указаниям и покладисто улыбаться, потому что всякое проявление выдающихся черт своей личности – это вульгарно. Двадцать два. Двадцать один. Мальчики за пансионом нашли кота без ноги и забили его камнями. Лили рассказала мне об этом и еще о том, что Дерек Томпсон целовал ее с языком две с половиной минуты. Шестнадцать. Пятнадцать. Мне нравится Дерек Томпсон и еще нравится, когда Эмма вдруг находит заплесневелый бисквит в своей одежде. Потом от нее воняет на весь кампус, и мальчики называют ее сюрстреммингом. Девять. Восемь. Об этом узнала Лили Пирс. Теперь меня называют сюрстреммингом, а Лили сама пишет эссе по литературе. Дружить не с кем: я – какая-то не такая. Это еще до того, как мы подружились обратно. Одиночная прямая поверх одномерной системы координат. В двухмерном пространстве прямая является квадратом. Значит я – остроконечна, и ничто не способно добровольно ко мне приблизиться. Три. Два. Один. Мне двадцать четыре. Я больше не позволяю отправлять себя в чулан.

Теперь я захожу туда сама. Добровольно.

Тебе нужно досчитать от ста до единицы и обратно. Только после этого ты сможешь выйти. Вздыхаю. В голове – мозжечок, эпифиз, гипоталамус, гиппокамп и секундомер. Он считает: один, два, три и все, что идет дальше. Но он никогда не доходит до ста.

Свет перед глазами гаснет. Прошла минута или две. Хочу поймать последний проблеск, но краем глаза замечаю, что Марк смотрит на меня. Невольно гляжу на него в ответ и застываю. Так разглядывать девушку – моветон. Почти оскорбление. Все обостряется. Нет – заостряется. Становится плотным и четким. Нас трое. Четверо, если считать отражение ненастоящей меня в зеркале заднего вида. Пятеро – с учетом блика в его зрачке. Мигающий фонарь твердит что-то азбукой Морзе. Вкупе шесть, и я считаю каждую деталь. За несколько часов щетина на его подбородке. Пальцы без заусенцев тарабанят по стеклу, локоть в кашемире упирается в окно. По ту сторону автомобиля сирена скорой помощи: кто-то погибает или рождается.

Смотрю на Марка Реймондса. Чайник кипит под чьим-то взором на миллисекунду медленнее. Всякая частица движется быстрее, когда ее оставляют наедине. Наверное, что-то со мной не так. Волосы лежат глупо или стерлась помада. Даже если нет – это кажется реальным, когда он наблюдает.

– Что, у меня что-то…? – Пытаюсь понять, в чем несовершенство.

Руки туда-сюда. Исправить или прикрыться.

– Нет, ничего.

– Правда?

– Да.

Марк продолжает смотреть. Не верю ни единому его слову.

– Мне нужно зеркало. Что за машина? Стоит таких денег, а зеркала нет.

И чем сильнее я беспокоюсь, тем больше интереса в его глазах.

– Не веришь мне?

– Просто скажи, что со мной не так.

– Вон там, – Марк указывает на мои волосы.

– Я не понимаю, что не так.

Шарю рукой в волосах, ничего не нахожу – и закипаю от стыда. Чтобы едва знакомый мужчина открыто указывал на мой изъян? Разворачиваюсь, пытаюсь разглядеть себя в отражении окна. Марк смеется. Глухо и отрывисто, как тогда, когда звонила ему. Спрашиваю:

– Тебя это развлекает?

– Отчасти.

За территорией школы мальчишки препарировали девять лягушек. Кота закидали камнями в качестве исключения. Так они развлекались после пяти полуторачасовых уроков. Лили рассказывала мне об этом в деталях. Говорила, что они чувствовали превосходство, когда нарушали чей-то покой. Ее формулировка. Говорила, там был и Дерек Томпсон.

– Ты был тем, кто глумился над девчонками в школе? – не могу не спросить, но вопрос скорее риторический: возможность ткнуть его носом в бестактность.

Марк молчит с полминуты, все еще смотрит на меня.

– И что ты им отвечала, когда они глумились над тобой?

Ничего я им не отвечала. Молчала, когда они запирали меня в чулане. Молчала, когда учителя нашли трупики животных за пансионом, а они втянули меня в игру, когда нужно удивленно хлопать глазами и повторять: «я ничего не знаю». И даже когда оправдывалась – молчала. О том, как на самом деле. Что мне чудовищно больно не иметь рядом никого, кто понял бы меня. Бисквиты, камни и обратный отсчет. Один из тринадцати годов, что я провела там. Так много времени. Но недостаточно, чтобы оставить след.

– И как, унаследовала землю?

– Что?

– Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю. А отпора ты им явно не давала.

Марк пользуется тем, что я не могу выйти из машины на ходу. Ошибочное предубеждение.

– Прекрати. Я здесь не для того, чтобы обсуждать прошлое.

– Точно, – он картинно кивает, пытается меня ужалить. – Совсем забыл, что мы страдаем.

– Прекрати. Не прошло и десяти минут, а я уже жалею, что набрала тебе.