Настасья Карн – Тем, кто держит Меркурий (страница 4)

Она мне сказала, рыдая, что все началось незаметно… Всякая трагедия начинается незаметно. У ее матери случился инсульт: стала лежачей. Отец работал на заводе, но денег на лечение не хватало. Он запил. Варил самогон – минимальные вложения. Только запах спирта повсюду и легкий пар. Почти как в больнице. По пьяни он зверел и ругался, мог ударить маму. Мою маму. Не бабушку. Бабушку не трогал и просто надеялся, что та не умрет быстро: за инвалидность пособия выплачивали.

Однажды мать вернулась из продовольственного магазина. Работала там сортировщицей за маленькие деньги. Ревизия, перерасчет, расставить пачки чая лицевой стороной к покупателю. Зимой мыть пол раз в три часа, летом развесить ленточки от мух. Но вернулась она зимой, и подвыпивший отец обвинил ее в том, что… Во многом. Вы знаете, в чем обычно винят. Сахар рассыпался и лип к ногам. Фикус сдох, будь он неладен. Окна продувало – малярный скотч отклеился от стыков, а в больнице опять очередь прямиком до здания суда. Он сказал не так, но кому какое дело, как именно люди отсеивают друг друга?

Он избил ее. Две тяжелые пощечины, удар в голень. После чего вышвырнул за дверь. Был февраль. Она пыталась согреться на вокзале. Два поезда – Москва-Казань и Краснодар-Екатеринбург. Скорые составы, стоянка полчаса. На перроне курили двое. Ларьки уже закрыты. Свет брыкался. Нет, мигал. Как нервный тик пьяного бога. Словом, ее там изнасиловали. Спустя неделю она нашла приют у женщины, которая предложила ей работу. Караулила у «Интуриста», пока ее не подобрали, как собаку. Все равно было некуда идти. И терять тоже было нечего. Так она и стала интердевочкой.

Я знаю это, потому что час назад у мамы случился нервный срыв.

Наземное управление для майора Тома! Я это слышу. Ваши схемы обесточены, какие-то неполадки. Себя – нет.

Зеркало в испарине плачет. То самое, которое видело меня эстрадной певицей в перьях. У мамы был тот же взгляд, когда отчитывала меня тогда. С ним она била вазу о стену и грозилась вспороть себе руки. От боли, наверное. Час назад, имею в виду. Не о перьях, а о том, что все вертится, рассыпается. Зеленый, желтый и фиолетовый смешиваются и превращаются в цвет дерьма. Это в моей голове в большом количестве. Вот-вот полезет наружу через глазницы.

Впервые за вечность я вернулась в этот дом и увидела, что она спивалась. Рислинг и бутылка виски за вечер, когда не стало папы. Еще двадцать пустых спрятаны под кухонным гарнитуром. Сказала, отозвала прислугу два месяца назад. Сказала, у нее гены паршивые. У меня в голове дерьмо.

Вы слышите меня, майор Том? У меня тоже гены паршивые?

В моей ДНК спиралью закручены: 43% алкогольдегидрогеназа, 27% стыда, 15% перронной грязи, 10% инородной слюны, 5% ошибки перевода.

Возможно, я узнала о том, что Мэри Палмер была валютной проституткой, потому что он умер невовремя. Или потому, что я погано воспитана и мне ничего не стоит нарушить правило матери на его похоронах. Свалила бог знает куда с миной хуже некуда. Оставила меня одну в этой чертовой яме расхлебывать. Думаешь, я не терпела? Правила. Думаешь, мне не больно? Были правила. Я всю жизнь просила от тебя только одного. Простые правила. Я просила не делать ничего, что не было разрешено. Я всегда об этом просила. Идиотские правила, которыми собак дрессируют. Разве это так сложно? Разве так сложно не оставлять меня с этим один на один? Рот на замке. Я хотела лучшего. Чтобы ты никогда этой грязи не видела. Не лезть. Я тебе сказала. Я тебе прямо сказала, как себя вести, чтобы не оказаться там. Рот на замок. Четкие правила. Простейшие, для собак. Не лезть на рожон. Что я сделала не так? Скажи мне – что? А замок сломан – языком прогнил.

Это она сказала мне час назад на чистом русском без акцента и впала в истерику. Рыдала, потом начала биться головой о стену. Я ее оттащила и пыталась поясом от платья привязать к дивану – не вышло. Мама вырвалась, стала бить вещи. Пока пыталась защитить ее от нее же, позвонила частному врачу. И тут она мне все рассказала. Про инсульт, самогон, перрон и «Интурист». Теперь я знаю, почему переводчик на русский. А столько вопросов было.

Чувствую себя чайной ложкой, выскользнувшей на пол. Детонатором. Щелчком перед взрывом. Она была взрывом. Планета Земля синяя, и я ничего не могу поделать. Майор Том? Вы правда не слышите? Оно же везде. Интересно, сколько боли можно скопить внутри, прежде чем взорвешься? Период капитализации равен двадцати четырем годам.

Дарси Палмер лежит в могиле. Я уже рядом. Там, где кончаются абрикосовые ветви, начинается он. Познакомился с мамой, когда делегация из Англии посетила Москву с целью решения нескольких вопросов, касавшихся международных отношений. Его переводчик выбрал Марию на одну ночь.

Они делали это с помощью карточек. Написано: «Если согласны – оставьте себе. Если против – прошу вернуть карточку». Мария оставила себе. Ночью что-то случилось. Так и не поняла что. Но папа пришел на ее крик. Взял в жены. Увез. Год – чтобы переписать ее прошлое и начать с чистого листа. Два коренных англичанина ведут светскую жизнь в высшем обществе. Мама – красивая, никто и думать бы не стал. Фотографии как настоящие – с пикников, выездов, деловых встреч. Нарисованные поверх московских лет. Только бы никто не узнал, кем она была до встречи с ним. Как будто если все забудут, она забудет тоже.

И звезды сегодня выглядят иначе. Вот я здесь – сижу в жестяной банке над миром. Ничего, однажды вы это услышите. В день, когда все перечеркнется.

Вода остывает, испаряется, вздымается к потолку. Почти кучевые облака, но для них еще слишком рано. Я никогда не знала ни своего отца, ни своей матери. Только костюмы, в которые они нарядились, чтобы притвориться. Веду пальцами по телу и слышу хруст: оно трескается. Чего я еще не знаю? Зеркало большое, рыдающее, криво отражает черты лица, и оно течет вниз хвойной смолой, капает на пол. Достаточно ли велика эта тайна, чтобы разбить меня?

Почему плачет зеркало, а не я?

Ваза с трещиной так похожа на улыбку матери. Вопросы распадаются на составные части и перестают существовать. Все – бред и глупость. Не стоит внимания. Ничего больше нет, кроме туго сжимающихся стен. И я гляжу на них пристально, не моргаю. Эффект наблюдателя – частицы вещества движутся медленнее, если смотреть на него.

Для эксперимента кипятили воду в кастрюле. Сперва она закипела в совершенно пустой комнате, в другой раз – когда за процессом наблюдал человек. Разница – миллисекунды. Но какой смысл, если время – условность? Так и здесь: пока гляжу на стену, ничего не сомкнется. Оно – вещество – боится меня, не поддается. Оно еще не знает, что ничего больше нет. И догадывается ли оно, как сильно я хочу раскопать ту могилу, только чтобы снова обнять его тело?

Из сумки на меня смотрит визитка. Преодолеваю какой-то этап, когда моргаю. Вылезаю из ванны, беру телефон. Пять долгих гудков по ту сторону.

– Алло.

– Алло, мистер Реймондс? Это Джанин. Джанин Палмер с балкона. Извините, что так поздно звоню. Вы еще не спите?

Пару секунд тихо.

– Зависит от того, что вы хотите мне предложить.

– Я… День выдался не очень, а в нескольких кварталах от меня хороший бар.

– Удивительно.

– О чем вы?

– Удивительно, что такая девушка, как вы, ходит по барам.

– Я же сказала, что день выдался не очень.

Начала раздражаться, а потом услышала его глухой смех по ту сторону. Отлично. Именно то, что нужно – кто-то, кто ни во что не ставит мои проблемы. Иначе стены сомкнутся.

– Так вы придете?

– Как же я приду, если не знаю адрес?

– Я вам сообщением отправлю.

– Часа на сборы вам будет достаточно?

– Через тридцать минут уже буду там. Не отставайте.

– Удивительно, что такая девушка, как…

– И Марк.

– Да?

– Обращайтесь ко мне на «ты».

Проще всего винить человека, зная, к чему все придет. Сидеть на высоте птичьего полета и наблюдать. Откуда мне было знать, кем окажется Марк Реймондс?

#3 ЛЯГУШКА

Приехала раньше, чтобы занять место. Но здесь каждый считал долгом выразить глубокие соболезнования касательно смерти моего отца.

«Добрый вечер, мисс Палмер. Сегодня в новостях показывали, как прошли похороны. Мисс Палмер, как вы себя чувствуете? Может, вам нужна помощь? Нам так жаль, что это случилось. Очень жаль, что кто-то застрелил вашего отца рядом с закусочной прямо в затылок, как последняя сволочь. Только полная тварь могла так поступить. Мы надеемся, его найдут и посадят на электрический стул, а вам выделят комнату с окошком, где будете сидеть и наблюдать за процессом. Или, если будете очень хорошей девочкой, вам даже позволят самой спустить рычаг».

Представляете? А вы знаете, как скот забивают? Обезличенно. К примеру, свиней закалывают штыком и подвешивают на крюки, чтобы стекала кровь. После этого аккуратно сдирают кожу, чтобы мясо не потеряло товарный вид. Но сперва, до штыка и кожи, их бьют в морду тупым предметом, чтобы оглушить. Представляете? Вот так.

Не все из этого они мне говорили. Половину я придумала, чтобы не слушать их. Покладисто киваю, отвечаю вежливо и думаю, как бы исчезнуть – собачка Павлова в ее лучшем проявлении. Единственный бар, который я знаю, оказался профнепригоден. Здесь виски по двадцать фунтов за стакан, а в уборных парфюмированное мыло и влажные полотенца для рук. Здесь все – собачки Павлова.