Настасья Карн – Тем, кто держит Меркурий (страница 3)
«Вам» – множественное число второго лица. В третьем лице – «они». Используешь, когда хочешь отгородиться, перестать быть причастным. «Мы» – в первом лице: ты себя к ним как бы присоединяешь. Это когда я среди них. И из этого следует, что я все-таки одна из них.
Закрываю глаза – и твои черты расплываются. Я боюсь начать забывать. Боюсь проснуться от кошмара, в котором ты приходишь ко мне со смазанным лицом. Придется держать дома десятки фотографий, чтобы напоминать себе, что ты
Не могу перестать ненавидеть себя за то, что солгу, если скажу: ни с кем и никогда не чувствовала себя так спокойно, как в том поле, где выгуливают скот. Не могу увидеть тебя иными глазами, кроме как собственными: ты во мне запечатлен без прикрас. Но могу сделать так, чтобы они навсегда запомнили лишь лучшее в тебе. Ты так делал – переставлял фрагменты, перевирал суть. Я переиначу тебя в их глазах и назову это добродетелью. Рай мне ни к чему, туда я не стремлюсь. Только почему-то важно, чтобы хоть кто-то видел тебя лучше, чем ты был.
Подбегаю к живому оркестру и прошу пианиста сыграть «Космическую одиссею». Отвечает, что не знает. Что это за пианист такой, который за сто фунтов в час не может сыграть Дэвида Боуи? Гоню его с места, сажусь сама. Веду ладонью вдоль клавиш – грохот. Лица, как картонки, поворачиваются на меня. Мы все слышим то, что ты слышишь в могиле. Ты приобщен. Первое лицо, множественное число – мы. Дышим.
– Я Джанин Палмер. Многие из вас видели, как я училась ходить.
В толпе раздается одинокий смешок. Если не продолжу прямо сейчас – меня вырвет от волнения у всех на глазах. Все-таки зря я пила просекко на голодный желудок.
– Хочу кое-что сказать. Вернее, говорить не умею. Лучше спеть. В память об отце открою вам одну тайну, – в толпе людей вижу, как напряглось лицо матери, и все равно выпаливаю, – у него любимая песня была «Космическая одиссея» Дэвида Боуи. Слышали, наверное. Тогда диски продавались на каждом углу. Вот, он ее любил. И когда в детстве мне включал, всегда говорил, что до моего рождения тоже был космонавтом.
Отлично, люди посмеялись. Нарываюсь на овации.
– Теперь мне проще думать, что он где-то… Просто не здесь. Может, среди звезд. Главное —там, где все возможно. Его больше не вызывает земля, а планета синяя-синяя. Мне легче… Извините, проще будет спеть. Вы только, пожалуйста, запомните, что это любимая песня Дарси Палмера. Да, именно. Да…
Пальцы не слушаются. Током в них дало, что ли. С горем пополам вспоминаю аккорды и тихонько прислушиваюсь к звучанию – красиво. Первый куплет забыла. Окончательно отчаиваюсь и пою со второго о том, что планета Земля синяя, и что он ничего не может с этим поделать. О спокойствии на высоте сотни тысяч миль. О том, как мой корабль, думаю, знает маршрут. Собиралась дальше петь про жену, которую очень люблю, но мама разбивает бокал о пол и переманивает на себя внимание. Ее худые ноги трясутся, когда она встает на стул и объявляет об окончании вечера. Допеть не успеваю. Ничего страшного. Главное, что теперь они знают.
В отражении рояля вижу: кайял потек, глаза как две черные впадины. Мэри Палмер не терпит самодеятельность на своих торжествах. Мэри Палмер – моя мать. И я солгу, если заявлю о чистой и бескорыстной любви к ней. Кажется, она зла. Легко считать: краешек натянутой улыбки подрагивает. Интересно, я заслужила пощечину? Вот бы получить. Сочную, горячую, отрезвляющую. И не плакать от горя, а только от обиды. Только не плакать и не рыдать.
Все расходятся. Сижу за роялем и жду, когда подойдет мама, чтобы прищемить мне пальцы крышкой. Но подходит человек в черном костюме и протягивает мне визитку. Все вертится, буквы расплываются. Читаю:
Мужчина говорит:
– Он просил передать: мужчина в сером галстуке слушал очень внимательно.
#2 ВАННАЯ
Раковина, унитаз и ванна, доверху наполненная водой. Задерживаю дыхание, скольжу под воду и открываю глаза. Надо мной – цунами. Младенец рождается. Первое, что он видит – первобытная мутность. Мир, заново выдавленный из бурой матки. Мы зреем в воде. Она нас порождает, как порождает росток абрикосового дерева в поле без границ. Уши закладывает, курсирую в нигде. Считается ли, что сейчас я становлюсь частью космического вакуума? Наземное управление для майора Тома! Примите свои белковые таблетки и наденьте шлем. Вы слышите это? Вакуум не предрасположен к распространению звуковых частиц, но слова звучат.
Я их слышу.
Наземное управление для майора Тома!
Боль – это череда импульсов разной плотности, что периодически посещают наш мозг. Если есть что-то более веское – расскажите мне. Шесть ламп. Шесть лунок. Шесть могил для имен, которые мать никогда не произносила вслух. Мы играем в гольф синонимами слова «проститутка».
Настоящее имя моей матери – Мария Кириллова. Не рождена в Англии, как записано в паспорте с британским гербом. Пульсирует в ее сумочке отрезанным языком. В штампах виз – следы чужих пальцев, жирных от купюр. Если хочешь убрать надпись с листа, берешь скотч и лепишь до тех пор, пока чернила не сойдут. У папы были неплохие связи – конечно, он смог это сделать. Кто бы не пошел на такое ради человека, которого
Вы должны слышать. Это майор Том для наземного управления! Я прохожу через дверь.
Прислушайтесь.
Она увела меня с веранды – схватила за руку и потащила. Водитель будто испарился. Мама села за руль. В ней три бокала просекко, как и полагается женщине ее ранга к концу вечера. Я возмущалась, просила пустить за руль меня. Она не отвечала. Лицо как монолитная плита, на нем ни эмоции. Через пару минут в пути начало казаться, что ее выключили. Проводки и кнопки, ведущие к нервным окончаниям, перегорели. Тишина. И только гул колес об асфальт. Радио – на нуле, децибелы отсутствовали. Огни города скакали по ее силуэту теплыми желтыми полосами. Я никогда так крепко не держалась за сиденье, как в тот вечер. Сбавь скорость. Сбавь скорость! Дороги пустые, как назло. Мы добрались до дома за считанные минуты.
Она выбежала на полусогнутых и рванула внутрь.
– Что ты делаешь? Зачем ты привезла меня сюда? Где водитель? – кричала я, пытаясь угнаться за ней.
Влетела внутрь, и тот запах – тот предательски въедливый запах этого дома – окутал меня. Мама полезла в аптечку. Баночки гремели гроздьями в ее пальцах. Судя по всему, ни одна не подходила.
– Что ты ищешь? – я все еще надеялась получить от нее хоть слово.
– Успокоительное.
Успокоительного не нашлось. Она встала посреди гостиной и уставилась на меня, совсем на себя непохожая. Застыла и смотрела зверем, будто мое присутствие здесь ограничивало ее в чем-то. Не помню, сколько мы так стояли, прежде чем она психанула и стянула с себя платье, швырнула его на диван. Осталась в одном утягивающем белье. Села на пол и накрыла голову руками. Шпильки торчали антеннами из ее прически.
– Что ты делаешь?
Я не знала, как поступить. Я знала, что ответить мужчине вдвое старше меня, если он решит отвесить комплимент. Но что делать – нет. Позвала Гретту, горничную, но никто не откликнулся. Я осталась один на один с женщиной, которую знала только по чужим рассказам. Она сидела на полу и лезла из кожи вон, чтобы я не увидела, как она плачет.
Все, что мы видим, имеет разный срок катализации. Абрикосовое дерево, выращенное из косточки, приносит плоды не раньше, чем через пять-шесть лет. Я плаваю в ванной брассом и вижу его ветви. Они утягивают на глубину, приближают к сути – к моменту рождения.
Печальнее всего следующее – ты никогда не узнаешь, сколько времени займет катализация, если находишься в точке отсчета. Потребуются годы и дюжины экспериментов, чтобы вычислить этот срок. Как только мы узнаем его, сможем готовиться заранее. Напишут перечень. Вернее, список. Там цифрами отмечено: закрыть двери на все замки, замкнуть окна, скотчем обмотать стеклянные вазы, спрятать острые предметы. И рядом квадратики, чтобы ставить галочки.
Период катализации Мэри Палмер равен двадцати четырем годам. Это в среднем. Когда это случится снова – я буду готова. Теперь знаю, как человек способен навредить себе в совершенно пустой комнате. Но кого я обманываю? Снова этого не случится. И есть веская причина, почему. Мы придем к ней позже.
Тот вечер подарил откровение. Срываешь абрикос с ветки, разламываешь, а там – гниль. Мама была интердевочкой в России девяностых. Занималась этим два года в Москве. Пятнадцать минут на кушетке, пахнущей хлоркой и «Красной Москвой». Сейчас рисую картинки: сальные пальцы мужчин, с которыми ей приходилось быть, тугой узел их галстуков. Как ее ими душат, оставляют узоры – схема метро: Сокольническая ветка, переход на Таганскую. Ноготь ломается о кафель с хрустом льдины в подтаявшем коктейле. В него еще врезался «Титаник» около века назад.