Настасья Карн – Тем, кто держит Меркурий (страница 2)

У шатенки за ресепшеном нашелся гель для укладки, которым она охотно поделилась.

В уборной я одна. Вернее, две, если считать отражение. Гель на ладони – как сливочное масло. Его нужно резать и класть в свою тарелку из общей пиалы. И упаси бог намазать им весь кусок хлеба, а не только ту часть, которую откусишь. Мама скривит губы, заглянет тебе в рот. Одним взглядом даст понять: ничего более мерзкого она еще не видела. Конечно, так, чтобы никто не заметил.

У меня волосы теперь будто из душа окатили. Ненавижу хлеб.

Следующая вспышка – жду похвалы. Мне одиннадцать. Я сделала все идеально. Говорила только тогда, когда меня спрашивали. Обтирала губы обратной стороной салфетки, чтобы не выглядела нечистоплотной. Учтиво благодарила коллег отца за комплименты. Успешно делала вид, что компания каждого из них мне очень приятна. Я ждала, когда мама придет и похвалит меня за проделанные старания. Жаждала этого, как послеполуденного мороженого или возвращения на каникулы домой из пансиона. Мне тогда казалось, к этому всю жизнь я и шла – ее ладонь, нежно поглаживающая мои волосы в одобряющем жесте. И губы, в сатиновой помаде, смыкающиеся в гордой улыбке.

Этого не случилось. Спустя час из своей комнаты я спустилась вниз: не понимала, чем они так заняты под полночь и почему никто не сообщает мне расписание на завтра. Из кабинета отца доносилась ругань. Они с матерью обсуждали мое предстоящее обучение в Оксфорде, и тогда я впервые узнала, кем стану в этой жизни. Сидела у двери в кабинет, глядела в щелку, а оттуда бил яркий желтый свет. Мама настояла, чтобы я стала переводчиком с английского на русский.

Я быстро вернулась к себе и притворилась, что ничего не слышала. Думала, родители заметили, что я их подслушивала, и начали играть этот спектакль, чтобы проучить меня. Или попросту не простили мне той детской ошибки.

Перед сном мама часто прикрывала дверь моей комнаты и говорила, что любит меня. Папа сделал так лишь однажды, но этого хватило, чтобы я поверила. Мама знала, как я хотела стать певицей. Пришлось рассказать ей, когда она застала меня перед зеркалом в ванной в очень странном положении: в волосах перья, на шее бусы из фантиков, которые я каждый вечер незаметно таскала из столовой. Было страшно стыдно, что она увидела меня такой, знаете, настоящей. В ее в глазах тогда что-то мелькнуло. Теперь я знаю что. Понимание, что я была лишь ребенком, который с пристрастием изображал эстрадную певицу в половину шестого утра. Она знала, как сильно это делало меня счастливой, и говорила, что любит меня. Если любишь, хочешь, чтобы человек был счастлив.

А сделала меня переводчиком. Она лгала, что любила?

Стою на балконе одна, жадно вбираю в себя воздух и понимаю: с того момента я на все смотрю сквозь ту щелку, откуда бьет яркий желтый свет. И там, в той комнате, без меня решается моя судьба. Даже сейчас. Эхо голосов на веранде бьется о воздух. Звук – это распространение упругих волн в газообразной, жидкой или твердой среде. Если я закрою уши, он не сможет до меня добраться.

Интересно, чем я буду, если закрою еще и глаза, а потом задержу дыхание, проигнорировав биение сердца? Газообразным, жидким или твердым? А может – всем вместе? И в этой темноте останется только мысль моя, ты и бог. Ты в него не верил, а он уберег тебя от бремени – честно отвечать на вопросы, что мучают меня. Он сейчас со мной, пока я пародирую тебя в могиле. Жалкая пародия – просто закрыть глаза. Стоял бы за спиной, сказала бы – пожинай.

– Добрый вечер, Мисс Палмер. Соболезную вашей утрате.

Оборачиваюсь и вижу мужчину. Его появление здесь резко отравляет мой покой. Стильный костюм, кажется, «Армани», запонки тянут на несколько тысяч фунтов. Легкие морщинки в уголках глаз и удачный выбор фасона: ему чуть больше тридцати. Волос к волосу, ногти ухожены, никакой щетины – брился сегодня и, судя по отсутствию раздражений, либо руку набил, либо не сам. Значит, гость на похоронах отца. Но раньше я его не встречался ни на одном из приемов матери.Чем-то похож на Мэтью, но Мэтью появится позже.

– Посольство? Директорат? Департамент? – спрашиваю я, чтобы не желать доброго вечера в ответ. – Откуда вы? Не помню вашего лица.

– Вы помните всех, с кем работает ваш отец?

Я знаю их, потому что все они, приветствуя, целовали меня в щеку. Хмурюсь то ли от мысли об этом, то ли от бестактности мужчины напротив. Поправляю:

– Работал.

Правила общения с собеседником запрещают держать руки в карманах, раскачиваться или отворачиваться. Но я не хочу, чтобы он здесь находился, и позволяю себе вопиющую дерзость – сую руки в карманы брюк и отворачиваюсь. Недоразумение. Перепутал балкон, наверное, и вот-вот уйдет, когда поймет, что ошибся. И ему стоило бы сделать это немедленно. Меня заждалась игра в пародию на труп. Но за спиной звучит голос:

– Марк Реймондс.

Здравствуйте, Марк. Давайте обсудим, в самом ли деле скорость пули выше скорости мысли? Он говорит моему затылку, что владеет сетью отелей, с которыми сотрудничает департамент, и что они предоставляют люксы иностранным послам. Нет, глупость. Мне куда интереснее знать, успел ли мой отец осознать, что в его голове отверстие.

– Спасибо, что посвятили, – и все же я не грубая. – Не хотите подышать воздухом на другом балконе вашего отеля?

– Как учтиво вы меня прогоняете.

Он смотрит на мою щеку. Или сквозь нее. Мы делим перила. Молчит. Потом говорит, что предпочтет остаться. Отвечаю:

– Ваше право.

– Не могу позволить девушке печалиться в одиночестве.

– Пожалуйста, если стоите здесь – стойте молча. Я не просила вашей компании.

– Ирландские корни?

– Чистокровная англичанка.

Уйти не могу – это вопиющая грубость. Как и ложь в глаза собеседнику. Руки в карманах – мой максимум. Стою и представляю, как выглядит тело отца в гробу, в трех метрах под землей.

От Марка пахнет виски и чем-то древесным: порыв ветра ударил мне в лицо. Притворяюсь, что его здесь нет, и глупо надеюсь, что кайял на глазах не смазался. Я успела заметить его белые зубы, когда мы еще перекидывались словами лицом к лицу. Судя по его финансовому положению, мы могли даже ходить в одну и ту же клинику, где оголенные кости твоего организма смазывают специальным гелем и погружают в ультрафиолет, чтобы отбелить. Мы могли даже видеть друг друга однажды, но пройти мимо. Или он – первый, а я – за ним, с отставанием в секунду. А может, наоборот.

Так бывает: объект А и объект В следуют заранее предписанному вектору, чтобы в нужный момент пересечься в точке С и разойтись по новым траекториям. Может, если я закрою глаза, мне удастся на миг поверить, что ты еще жив? Может, Марк ходит в другую клинику?

– И откуда такая строптивость? – Марк считает, что ведет со мной диалог. – Дайте угадаю. Частная школа? Эдем для будущего нашей страны. Чопорных детей учат быть еще чопорнее в перерывах между классами для одаренных или, вернее сказать, позолоченных. Внешне все прекрасно, но вдруг взятка не срабатывает, и наружу выползает грязь. Двенадцатилетки угрожают друг другу ножами-бабочками и шантажируют учителей. Вы не были среди них. Но вы определенно были той, кого они не оставляли без внимания.

– Чего вы от меня хотите?

– Вашей компании. Не более.

– Так стойте молча и не препарируйте меня.

– Выходит, я ошибся.

– Когда пришли сюда.

– Джанин, я вам солгал.

– Если отель не ваш, я не буду так учтива.

– Так случилось, что с этого балкона открывается лучший вид на Темзу. А внизу мужчина в сером галстуке умял целый поднос телятины за один присест и теперь ходит, хвалится. Я решил взять передышку, поднялся сюда. А вы меня опередили.

– Если хотели подышать в одиночестве – идите туда, где не придется приносить свои соболезнования.

– Это все же мой балкон. И если вам претят мои соболезнования…

– Будьте так любезны.

– Мне казалось, ваш отец был хорошим человеком.

– Это так.

– Тогда в чем проблема?

– Марк, вы же просто лицемер. Вас от того мужчины в сером галстуке отличает только то, что вы не притронулись к телятине. Сегодня здесь все говорят только о моем отце, но я не слышу его ни в одном слове. Здесь нет его. Здесь нет ничего, кроме чревоугодия и лицемерия.

И вмиг меня отпускает. Щелчок – только я его слышу. Как у разряженного пистолета. Звук отложенной беды. Вон там, над ухом, с весточкой о том, что всякое действие или слово влечет за собой последствие. И я сама – звено в огромной ветви. Или же лучше сказать цепи. Когда одно колечко начинает пожирать коррозия, остальные отваливаются. Ты выстроил блестящую цепь. А я – твой плод, наследующий звенья.

– Прошу меня простить, я сказала лишнего и на самом деле так не считаю. Наверное, перебрала немного: пила просекко на голодный желудок – и вышла неувязка.

И все же я – ваза с трещиной. Нужно идти. Меня ждут в местах, о существовании которых я даже не подозреваю.

Пауза. Мне кажется, я дышу слишком громко. Марк не пристыдил меня – уже хорошо. Говорит:

– Расскажите о нем мне.

– Вам?

– Если проблема в том, что никто здесь не знает, каким человеком он был, пусть хоть я почту его память должным образом. Конечно, всякий пересказ искажает истину, но если вам от этого станет легче… Джанин?

Ухожу, не попрощавшись. Мысль гвоздем вонзается в затылок. Жгучая и неотступная. Теперь я понимаю, где именно во мне нуждаются прямо сейчас. Только они этого еще не знают. Не из грубости так быстро бегу, а чтобы успеть. Вернее, не успеть испугаться собственной решимости.