Настасья Карн – Тем, кто держит Меркурий (страница 1)
Настасья Карн
Тем, кто держит Меркурий
Я не прошу понять. Я прошу – не вмешиваться.
Выражаю благодарность Любови – без тебя эта история никогда бы не родилась на свет. Ты всегда будешь ее неотделимой частью.
#0 ДО НАЧАЛА
Лампочка над головой в кладовке три на три появится потом. Как и теория восьми, пророчащая девятого. Случайный звонок на номер покойника, который еще не успели продать. Оттуда ответит голос и скажет, что скучает, как никогда в жизни не скучал. Потом – мольбы, извинения и разъяснения о том, что человек человеку – не homo sapiens, а нечто другое, совершенно простое и…
Главное – не спешить. Те двое еще слишком далеки от бара, а Мэри Палмер даже не сняла с кровати простыню. Мы в самом начале и представляем, будто я не знаю, что дуло пистолета смотрит глазами Мона Лизы прямо в душу – где бы ты ни находился. Здесь та песня значит слишком многое, а ее продолжение слишком многое объясняет. Никто еще не сгорел и не отчаялся. Мы в световых годах от решения теории всего. Впрочем, не так и уж и далеко.
Совсем скоро вы перестанете воспринимать меня всерьез. Здесь описано очень многое из того, что нельзя потрогать руками. Совет: грызите ручку. Если при входе в здание вам дали буклет с рекламой – проявите баннерную слепоту. Забудьте про вечернюю групповую тренировку в том фитнес-клубе за углом, где с промо-постеров улыбается модель с диагнозом “булимия”. Если основная потребность в пирамиде Маслоу начинает брать над вами верх – пообедайте генно-модифицированными овощами. По желанию. День обещает быть долгим и безрадостным, а деревянная скамья предрасположена к срочному ерзанию. Мы на скорости света несемся к великому суду. Примите свои белковые таблетки и наденьте шлем. Пошел обратный отсчет до лампочки.
Интересное наблюдение: если похороны проходят в дождливый день, никто не заметит, что ты не плачешь. Главное – тушь нанести обычную, не водостойкую. Так она очень сценично поплывет к подбородку, и каждый взгляд, который ненароком встретится с моим, отразит глубокое сочувствие. Теперь я понимаю, что он уже там – за их спинами. А она еще с зонтиком. У нее переплетение черного на щеках – макраме из пепла. Как то, что остается на дне турки, когда подгорает кофе. Читать как: «слишком долгая выдержка».
Мне снова пять. Я выключаю телевизор, если не хочу видеть, как заканчивается мультфильм. Так возникает ощущение, что он будет длиться вечно. Потом включаю обратно – ток-шоу. То ли меня обдурили, то ли я сама себя надула. Все сводится к тому, что тысячи лет эволюции не подарили нам возможность существовать в рапиде. Продлевать и растягивать. Останавливать и включать заново. Смерть – это пауза, конец программы передач. Только кто-то другой решает, когда нажать на «стоп».
Помню и ощущаю. Оттого сжимаю руки, чтобы не обжечься. Вчера утром, за семь часов до того, как поступил звонок, молоко убежало из сотейника. Оно никогда не предупреждает, что вот-вот катализирует. Потом шипит на плите и пахнет гарью настолько, что окна нараспашку. Тру плиту и подмечаю, что начинаю вонять происшествием. Ухожу, моюсь, обливаюсь духами. Здесь, под дождем, пахнет тем же – происшествием. Неожиданной катализацией. Я почти различаю формалиновый шлейф трупа в гробу – плотный и чистый. Или это от меня.
Жара переплетается с влажностью: душно. Четыре часа до катализации №1. Спрашиваю таксиста, можно ли приоткрыть окно. Он выполняет. Курил, наверное, недавно, раз в салоне его машины меня так мутит. Это было позавчера, около полудня, когда я на работу опаздывала. Сиденья просиженные, обшарпанные, с надрывами ткани. Надрыв. Еще одно занимательное наблюдение: судмедэксперты делают разрез вдоль брюшной полости, чтобы провести вскрытие, а затем зашивают труп обратно. Когда убеждаются, что причиной смерти в самом деле стало отверстие от пули во лбу.
Таксист оборачивается, на другом языке начинает мне объяснять, что водитель «Форда» напротив, вроде бы, полный урод. Я отвечаю на английском, что опаздываю и что это мне неинтересно. Спустя три минуты его ругани чуть не выхожу из машины. Там оставалось всего два квартала. Но он, выругавшись, все-таки меня довозит, потому что считает неприличным высаживать женщину где попало. Не согласна. Неприлично – приходить в гости, снимать туфли и видеть, что колготки порвались на большом пальце.
Гроб опускают в могилу. Тени бегут вдоль его ровных линий и углублений. Скольжу по ним взглядом и почти ощущаю на пальцах ту взмокшую гладкость. Имею в виду, конкретность. Нечто, что нельзя оспорить. От меня не воняет гарью: я в шлейфе ванили с нижними нотами амбры. Провожу пальцем по острому воротнику и каждый раз жалею, что не могу порезаться о него. Со стрелками на брюках та же чепуха. И с волосами.
Знаете эти детские книжки, где нужно вырезать наряды для девочки, а потом и саму девочку? Ей еще прически можно выбирать. С десяток двухмерных платьев и костюмов, которые за края цепляются к фигурке. Чувствую себя ей. Когда повсюду гарь с душком формалина, а по ту сторону окна – знойное марево над асфальтом, и все двоится. Смотришь в зеркало заднего вида – две идеальные меня. Моргаешь – и остается одна. Потом снова – ни одной. Неувязка.
Слышу, как сейчас. Оно во мне молоточком, верхней нотой треугольника. –
#1 МАЙОР ТОМ
Сто двадцать шесть высокопоставленных лиц напиваются по случаю смерти моего отца. Такова традиция: они отдают ему дань уважения. Помню их лица с детства. Все как одно, но разные. Розоватые, сальные и чуть шире, чем хотелось бы. Сливаются в калейдоскопе, вертятся, видоизменяются.
Само присутствие здесь выворачивает желудок. Хочу схватить канделябр со стола и бросить его в стену. Вместо этого – отстукиваю каблуками к своему месту и сажусь, выпрямив спину по всем стандартам. Избыток пудры щекочет нос – хочется чихнуть. Перед началом банкета я перекрасилась в уборной, только волосы уложить не удалось. Мама учила в детстве, что лицо держать куда проще, когда оболочка доведена до идеала. Но во мне есть погрешность. Уже сейчас, до груды концов света и новых начал. Я как ваза с трещиной. Одно неловкое движение – и все выльется наружу. Задерживаю дыхание, чтобы не расколоться.
Если очень долго смотреть в точку посередине лба, можно заметить, как черты лица искажаются, и человек превращается в монстра. Так я развлекалась, пока красилась в уборной. Линзы ношу, могу долго не моргать. Минуту смотрю на себя в отражении, зацикливаюсь и замечаю, как внешне становлюсь бесчеловечна. Моргаю – все снова на месте. Но все-таки я среди них.
Значит ли это, что я одна из них?
– Джанин, ты пробовала перепелку?
– Что?
– Ты пробовала перепелку?
Голос матери снова звучит рядом со мной. Можно представить, будто тех лет разлуки и не существовало вовсе. Я опять вернулась в роль идеальной половины, дополняющей ее. Те четыре года были нужны только для того, чтобы встретиться вновь и убедиться: ничего не изменилось.
Все вокруг полыхает, но не сгорает. Канделябры были созданы, чтобы держать нас на волоске. Говорю ей, что не ела, потому что тошно, и мама советует не оставлять тарелку нетронутой из соображений этикета. Как салфетка ложится на колени, когда присаживаешься за стол. Как запрет поднимать темы политики, религии и здоровья за общим разговором. Я помню. Я все помню.
– Мне станет плохо, если я поем.
Пытаюсь объяснить, она не понимает. Лишь однажды мы сможем поговорить на одном языке. Пока же – слова расходятся в значениях.
– Поешь и пойди в уборную, – говорит она.
Мама кладет кусочек перепелки в рот. Ее губы обхватывают его, погружают внутрь. Потом она добавляет:
– У тебя волосы растрепались. Было очень плохой идеей отрезать их так коротко. Теперь даже хвост не собрать. Разберись с этим.
Не знаю, что это за моменты, когда одно ее слово отправляет меня глубоко в прошлое. Зову их погрешностями восприятия. Все расплывается, теряет важность, меркнет. Не подумайте, я ни на чем не сижу. Кроме стула. Мягкость его обивки, бархатная окантовка и палец, скользящий вдоль подлокотника, когда мама бьет меня палкой под лопатками, чтобы спину не сутулила. Скулю от боли, как собака, и рыдаю – маленькая была, еще терпеть не научилась.
Иду к администратору отеля, где проходит прощальный вечер, и думаю: все это бессмысленно. Никогда я до конца не понимала маму, а сегодня – особенно. Какая разница, как лежат мои волосы, если он уже в могиле? Еще одно бесполезное правило: если хочешь выйти в уборную, никогда не смей этого озвучивать. Говоришь «извините» и молча уходишь. Вилка и нож в тарелке «крестом», чтобы официанты не уносили блюдо. Так я и сделала – извинилась и исчезла.
Дилетанта выдает мизинец, выставленный наружу во время чаепития. Свою первую пощечину от мамы я получила за эту ошибку: оттопыренный мизинец на приеме у посла Испании. А еще я хлюпала. Мне было шесть.