Narrium Stories – Мы здесь одни (страница 1)
Narr Myth, Narrium Stories
Мы здесь одни
Глава 1. Третья ночь
Сон был всегда одинаковым.
Рома стоял у витрины. Улица незнакомая, фонарь горит где-то сзади, и тень от Ромы падает вперёд, прямо на стекло. Витрина тёмная — не чёрная, а такая темнота, которая бывает внутри комнаты, когда смотришь снаружи: что-то там есть, контуры угадываются, но что именно — не разобрать. И он знал. Не видел, но знал — там есть ответ. На какой вопрос, Рома не мог бы сказать даже самому себе. Просто ответ. Единственный. Правильный. Тот, которого он не умел спросить вслух уже три года.
Первую ночь он проснулся от этого сна в половине третьего и долго лежал, глядя в потолок. Потолок был обычным — белым, с маленькой трещиной возле люстры. Всё как всегда. За окном иногда проезжала машина, потом опять тихо.
Вторую ночь сон вернулся, и Рома снова стоял у витрины, снова чувствовал это невозможное тягучее знание, что ответ — вот он, за стеклом, — и снова проснулся ни с чем, только с горьким привкусом прерванного.
На третью ночь он вообще не заснул.
* * *
Мама ушла на смену в восемь вечера. Перед уходом оставила на плите кастрюлю с супом — накрытую крышкой, чтобы не остыло быстро. Поцеловала его в макушку, сказала «не засиживайся» и ушла. Рома слышал, как она возится в прихожей, как щёлкает замок, как стихают шаги на лестнице.
Потом была тишина.
Не та тишина, которая бывает, когда все дома и просто молчат. Другая — квартирная, которую Рома знал хорошо. В ней слышнее холодильник, слышнее, как где-то наверху ходят соседи, слышнее собственное дыхание. Он разогрел суп, отрезал хлеб. Хлеб он макал в бульон — давно привык так, хотя уже не помнил, от кого это перенял. Поел, вымыл тарелку и мамину кружку, которая стояла в раковине с утра. Мамину кружку он всегда мыл — почему-то не мог оставлять её там до ночи.
Сделал уроки — математику не доделал, решение не складывалось. Оставил тетрадь открытой на столе. На подоконнике лежал сломанный фонарик — он обещал себе починить его ещё в сентябре, уже почти ноябрь, фонарик всё лежал. Рома посмотрел на него, подумал «завтра» и лёг.
Закрывал глаза — видел витрину. Открывал — потолок с трещиной.
В одиннадцать встал, выпил воды, постоял у окна. Двор внизу был пуст: одна скамейка, три дерева, фонарь у дальнего угла. Фонарь горел ровно, жёлто, как всегда. Ничего интересного. Рома вернулся в постель.
В двенадцать перестал пытаться спать.
Он лежал на спине поверх одеяла и думал о разных вещах — о математике, о контрольной, о том, что у мамы скоро день рождения и он не придумал, что подарить. Думал нарочно, чтобы не думать о другом. Это работало плохо. Другое всё равно было где-то рядом — не мыслью, а ощущением, как бывает с выбитым зубом: сам не трогаешь, но язык знает, что место пустое.
Три года. Рома умел уже не считать. Просто: папы нет, и место пустое, и привык. Или думал, что привык. По крайней мере, большую часть времени ему не было больно — просто фон, просто тихое присутствие отсутствия, как шум из соседней квартиры, к которому перестаёшь прислушиваться.
Витрина снова встала перед глазами, хотя он не спал.
Рома сел. Посмотрел на телефон: 00:11.
Он подумал: сейчас будет 00:12, потом 00:13, а потом окажется, что ничего нет, и надо просто ложиться и перестать быть идиотом. Что он вообще ждёт? Фонарь у угла горит, как горит всегда. Он не будет смотреть на него. Не будет. Он лёг. Закрыл глаза. Полежал, наверное, минуту. Потом сел опять.
Двор за окном лежал совершенно пустым, совершенно тихим. Даже листья на деревьях не шевелились. Как будто всё снаружи задержало дыхание — или это он сам задержал и не заметил. Фонарь горел. Рома смотрел на него и злился на себя: глупо. Никакого ночного города нет, это просто три плохие ночи подряд, надо завтра сказать маме, что плохо сплю, она что-нибудь придумает.
Телефон показал 00:17.
Фонарь у дальнего угла мигнул.
Рома видел это точно — смотрел прямо на него. Фонарь мигнул, и когда загорелся снова, свет стал другим. Не жёлтым. Не белым. Чем-то, для чего у Ромы не было слова: слабее обычного, но как-то чище, как будто воздух вокруг фонаря стал прозрачнее.
Он не сразу понял, что встал с кровати. Просто в какой-то момент оказалось, что он стоит у окна.
Рома оделся не думая — джинсы, свитер, кеды. Взял ключ. Встал в прихожей.
Тут он остановился.
Дверь маминой комнаты была прикрыта — она всегда оставляла свет в ночнике, чтобы, когда придёт с ночной, не шарить в темноте. Рома смотрел на полоску тусклого света под дверью и думал: если он выйдет, а мама вернётся раньше, она не сразу заметит. А если заметит — скандала не будет, будет хуже: она будет смотреть таким взглядом, который, это Рома знал точно, означал «у меня не хватает сил на это сейчас, я слишком устала».
Фонарь горел за окном — с той стороны прихожей, где нет окна, он его не видел. Но знал, что горит.
Он решил: если выйдет во двор и фонарь окажется обычным, жёлтым, то просто вернётся. Значит, показалось. Значит, спать.
Замок щёлкнул тихо. Рома вышел.
Воздух снаружи был другим. Не холоднее и не теплее — другим. Как будто у него другая плотность, что ли. Рома сделал вдох и почувствовал что-то, чему не нашёл названия: не запах и не вкус, а что-то вроде тишины, у которой есть вес. Двор лежал перед ним в этом не-жёлтом свете, и деревья отбрасывали тени в неожиданную сторону, хотя никакой второй луны не было — просто тени были чуть не там, где должны.
Он подошёл к фонарю. Постоял под ним, задрал голову. Фонарь гудел очень тихо — раньше Рома не слышал, чтобы он гудел. Свет сверху был почти белым, но с каким-то синим дном, как снег в сумерках.
Не обычный. Не жёлтый.
Рома пошёл дальше.
* * *
Улица за двором была обычной улицей — он знал её хорошо, ходил по ней каждый день в школу. Но сейчас на ней не было ни одной машины и ни одного человека, и магазины по обе стороны стояли тёмными, и светофор на перекрёстке переключался с зелёного на красный и обратно — ровно, методично, хотя переключаться ему было незачем.
Рома шёл и смотрел по сторонам. Он не знал, куда идёт. Точнее, знал — туда, где витрина. Просто у него было что-то вроде направления, как когда идёшь по знакомой дороге и думаешь о другом, а ноги сами поворачивают в нужных местах.
Посередине квартала он остановился.
На тротуаре стоял киоск. Небольшой, с полукруглой крышей и закрытыми ставнями. Рома точно знал, что никакого киоска здесь нет — он ходил тут каждый день, и этого киоска не было никогда. Но сейчас он стоял, и на закрытой ставне была приклеена бумажка с написанным от руки словом — «закрыто». Рома подошёл и прочитал. Потом подумал: закрыто — значит, бывает открыто. И пошёл дальше.
За следующим поворотом он услышал трамвай.
Не далёкий, а почти рядом — металлический перестук, как будто рельсы где-то в соседнем квартале. Только трамваев в этом районе не было. Это Рома знал совершенно точно — когда-то давно он спрашивал папу, почему, и папа объяснял что-то про демонтированные пути, про послевоенное время, про то, что в некоторых городах трамваи просто исчезают и никто не объясняет почему. Рома тогда подумал, что это грустно. Сейчас трамвай стучал за поворотом, и Рома не свернул — ноги несли его прямо.
Он свернул в переулок между старой аптекой и домом с зелёными балконами. Переулок он знал — там был тупик с мусорными баками. Но сейчас переулок не заканчивался тупиком. Он выходил на улочку, которой тут быть не должно, — узкую, с брусчаткой и фонарями через каждые десять шагов. Рома остановился на её входе и подумал: наверное, надо удивиться. Но не удивился. Просто пошёл дальше.
Витрина была третьей слева.
Он её узнал сразу — ещё до того, как подошёл вплотную. По форме окна, по тому, как оно стояло чуть глубже стены, по цвету рамы — тёмно-зелёный, облупившийся по углам. Она была именно такой, как во сне.
* * *
Внутри горел свет — неяркий, как от лампы под абажуром. Пространство за стеклом было похоже на комнату, хотя снаружи это выглядело как обычный магазин. Стол у окна. Стул. На столе — чашка и газета, сложенная ровно вчетверо.
За столом сидел отец.
Он читал. Держал газету обеими руками, голову наклонил немного вперёд, как он всегда делал, когда читал что-то интересное. Рома это помнил. Рома помнил, как он держит газету, как наклоняет голову. Потом отец перевернул страницу и, прежде чем начать читать, один раз постучал ногтем по краю стола — тихо, почти беззвучно.
Рома перестал дышать.
Этот жест. Он помнил этот жест. Отец всегда так делал, когда читал и думал одновременно о чём-то постороннем. Один раз — ногтём по столу, или по чашке, или по подлокотнику кресла. Никто другой так не делал. Рома был в этом уверен, потому что однажды, когда был маленьким, попробовал так же, и мама сказала: «Ты папу копируешь». Он тогда разозлился.
Рома смотрел на чашку. На газету. На пальцы отца — как они держат страницу. И до него не сразу дошло, что самое страшное — вот оно: ничего не происходит. Никто не поворачивается. Мир не ломается. Отец просто читает, и это обычный вечер в обычной комнате, и именно это было невыносимо.
Отец не смотрел на него. Читал. Взял чашку, отпил, поставил обратно — аккуратно, точно на то место, где стояла. Всё было невыносимо спокойным. Невыносимо обычным. Как любой вечер в любой комнате в любом доме, только за стеклом, только недоступным.