Нани Кроноцкая – Белый свет (страница 4)

Огнев немедленно приступил к проверке, опираясь на мысленный алфавитный список. «Одинцова», — медленно произнёс про себя и нырнул в свой архив, словно щука под лёд. И уже очень скоро он обнаружил, что в архиве отсутствуют упоминания о какой-либо Одинцовой. Ни в контексте дел о всякого рода мошенничествах, ни в перечне лиц, приписанных к наблюдению, ни даже среди разношёрстных владельцев магических учреждений. Следовательно, она либо вовсе чиста, либо её следы были тщательно уничтожены.

Откинувшись в кресле, Аристарх рвано выдохнул и устало зажмурился, давя пальцами на переносицу. Что-то щёлкало на задворках сознания. Не имя, а… ассоциация. Лёд. Холод. Та самая «Горная слеза» — кристалл, связанный с иллюзией свежести, с заморозкой, с консервацией. И та женщина с её ледяным спокойствием, с лавкой, где пахло… чем? Смолами. Свежестью. Холодом.

И вдруг в памяти всплыло другое, порядком уже позабытое дело. Из тех, что он сам вёл вполсилы. В то время, когда после смерти жены был лишь тенью себя самого. То, которое он с облегчением передал молодому и амбициозному Брису. Дело о «Ереси холода».

Огнев медленно наклонился и выдвинул нижний ящик шкафа, где хранились папки за 1895–1900 годы. Ещё четверть часа он рылся в них, отбрасывая в сторону дела о контрабанде зачарованных икон, о секте огнепоклонников в Сестрорецке, о серии дерзких краж артефактов из запасников Эрмитажа… И наконец его пальцы наткнулись на тонкую, потрёпанную папку в картонной обложке. На ней его почерком было выведено: «Фон Адельберг. Алхимия. «Ересь холода»? (Брис)».

Вот оно.

Нервно дёрнув за узел завязок, развернул папку. Внутри её не было официальных копий процессуальных документов — те остались в основном деле. Зато здесь были его личные заметки, сделанные на полях газетных вырезок, обрывки служебных записок и несколько визитных карточек, случайно затерявшихся среди бумаг.

Прислонившись бедром к краю стола, Огнев невесело усмехнулся. Он вспомнил. Дело было громким, а завершилось — суетно и гнило. Одной бумажной шелухой оно завершилось.

Глава старинного остзейского² рода, барон Петр Оттович фон Адельберг, известный алхимик и исследователь криомагии, обвинялся в проведении запрещённых опытов по «отделению душ от телесной оболочки» и «искушению вечности жизни» с помощью магии. В прессе, с подачи полиции, это нарекли «попыткой создания гомункулов» или, того хуже, «заговором с целью даровать бессмертие избранным, остановив для них время». Пахло государственной изменой, богохульством и нечеловеческой гордыней.

Аристарх перелистывал страницы, и к горлу подступало горькое, едкое чувство стыда. Он смотрел на эти бумаги и видел теперь не столько фигуранта, сколько себя самого. Себя — выгоревшего, опустошённого сыщика, который от страха заглянуть в собственную бездну предпочёл отойти в сторону. Лишь бы себя лишний раз не тревожить.

Воспоминания всё всплывали... Тогда, после Саши… после того рокового выстрела, оборвавшего её жизнь и ввергнувшего его в дикий ад, он был вовсе не человеком, а куклой. Ходил, говорил, даже приказывал — а внутри лишь гулял ветер. Какие уж там бароны, какие опыты…

Дела шли своим чередом, бумаги подписывались, допросы велись, но заслуги его в этом не было — одна лишь привычка. Когда дело фон Адельберга поступило в его производство, он лишь мельком взглянул на объёмные тома, на витиеватые формулы, и… махнул рукой. Не до того ему было. Слишком сложно.

И с облегчением передал его для «энергичного расследования» молодому, амбициозному и беспринципному приставу Александру Людвиговичу Брису. Мерзавцу. Карьеристу. Твари, которая уже тогда славилась умением «раскручивать» громкие дела и потчевать начальство удобными результатами. А он… он позволил. Знал же, знал, на что тот способен! И всё равно отдал.

Как раз тогда в его заметках и появились первые пометки, полные ядовитого скепсиса: «Свидетели из лаборатории барона меняют показания на допросах у Бриса». «Лабораторные дневники фон Адельберга найдены слишком уж вовремя и удивительным образом содержат обрывки записей, явно вырванные из контекста». «Заключение экспертной комиссии Академии наук носит явно предвзятый характер, полностью игнорируя объяснения обвиняемого».

Он тогда, кажется, даже собирался вмешаться, запросить независимую перепроверку из Московского университета… но… Сил не стало совсем. Боль потери и собственное оцепенение заглушили последние проблески чувства долга. Огнев махнул рукой. Пусть Брис блещет и дальше. А он… он заливал своё горе дешёвым портвейном в пустом кабинете, пытаясь заглушить голос совести, который твердил: «Ты предаёшь. Своё дело, свою правду. Себя самого. И Сашу ты тоже теперь предаёшь». Трус. Подлец, так удобно прикрывшийся своим горем.

И Брис блеснул. Дело было «раскрыто» с поражающей воображение быстротой. Барон умер в доме предварительного заключения ещё до суда — от сердечного приступа. Семья его была разорена конфискациями, имя же опозорено. Александр Людвигович Брис получил долгожданную награду, повышение чина, благодарность от самого градоначальника и вскоре совершил красивый прыжок из сыскной полиции в престижное Отделение по охране общественной безопасности и порядка, где и сделал головокружительную карьеру на умении «наводить порядок» любыми средствами.

Аристарх мрачно усмехнулся, представив, как именно Брис вёл это дело: давление на свидетелей, подтасовки улик, игра на страхах начальства перед «магической смутой» и «происками инородцев». Известные методы.

Он закрыл папку, и рука его снова потянулась к груди. Боль там отозвалась на его мысли расползающимся холодом. Он чувствовал, как магия хаоса в его ране отзывается на это открытие, будто нашла родственную, ледяную вибрацию.

Он провалил это дело тогда. Не защитил невинного, позволил карьеристу и мерзавцу плюнуть в лицо самому правосудию. И теперь, годы спустя, плоды этого пожинает он же. Лиза Одинцова… А при чём тут Одинцова? И впрямь... Но на её правой руке Огнев заметил тоненькое обручальное колечко. Значит, фамилия эта по мужу. А девичья?

Сердце вдруг бешено застучало. Опираясь о стол, Огнев правой рукой потянулся к самому новому, прошлогоднему справочнику «Весь Петербург», лежавшему рядом на полке. Листал, листал толстые страницы… и нашёл.

«Одинцова, Елизавета Петровна (урождённая фон Адельберг). Владелица парфюмерной лавки «Ароматы магии». Адрес: В.О., 8-я линия, д. 15».

Не подвела его чуйка.

Всё разом встало на свои места. Ледяная выдержка парфюмерши — это не природное спокойствие. Это наследие семьи, раздавленной катком имперского правосудия, где главной шестерёнкой стал Александр Брис. Елизавета Петровна не просто какая-то парфюмерша. Она дочь лифляндского барона, выжившая и нашедшая способ скрыться на самом виду, в мире ароматов, так тесно связанном с тонкой алхимией. А теперь кто-то крадёт артефакты, связанные с криомагией. «Горная слеза»… Этот небольшой артефакт был непременным и обязательным ингредиентом во многих её ритуалах. Прямое указание на работы покойного Адельберга по криостазу — приостановке жизненных процессов.

Или это обычная паранойя? Нет. Нет. Елизавета не выглядела испуганной, но… Встревожена она совершенно определённо была.

Дверь кабинета с грохотом распахнулась, ударившись о стену. В проёме возник его помощник, младший сыщик Ипполит Валерьянович Зубов. Он был взволнован и запыхался. На плечах рослого молодого человека был снег, а шапка-ушанка съехала набок.

— Аристарх Мартынович! — выпалил он, едва переведя дух. — Только что по телеграфу из участка Василеостровской части! Новая кража! С взломом и… и со странными следами!

Огнев медленно опустил папку на стол и поднял взгляд на Зубова. Боль в груди стала острой, пульсирующей. Снова Васильевский остров.

— Где? Что похищено? — его собственный голос прозвучал странно глухо.

— Кабинет приват-доцента³ Императорского университета, Павла Игнатьевича Кривошеина! Девятая линия, дом двенадцать! Похищен… — Зубов лихорадочно залез в карман и вытащил смятую телеграфную ленту, — «магнитно-кристаллический компас, известный как «Указатель точек зимнего покоя». Артефакт второй категории! И… на месте, говорят, следы! Иней на полу, на книгах, даже на потолке! При водяном отоплении! Взлом тоже грубый, а дверь странно расколота, будто бы треснула!

«Зимний покой». Снова это. Очередной артефакт, связанный с криомагией. Такое совпадение не могло быть случайным. Всё выстраивалось в цепочку: «Горная слеза» (создание иллюзии свежести, заморозка) — «Компас точек зимнего покоя» (поиски подходящего места). Похоже, кто-то целенаправленно собирает эти артефакты для чего-то масштабного. Или ему опять это кажется? Всего лишь две кражи. Капля в море… Всё же застряла у Огнева в голове эта невзрачная парфюмерша.

— Едем, — коротко бросил он Зубову, уже снимая с вешалки пальто. Боль в груди тут же воткнулась под ребра, но он стиснул зубы и отмахнулся от помощи. — Вызывайте мотор. Немедленно.

— Так-с, ждут только вас, я им строго велел не глушить!

◇◆◇◆◇

¹ Николаевский мост — старое название Благовещенского моста (позже моста Лейтенанта Шмидта) через Неву в Санкт-Петербурге.

² Остзейский род — род, происходящий из остзейских (прибалтийских) губерний Российской империи, часто немецкого дворянского происхождения.